Страница 108 из 165
Глава XXXVIII
Исполняя при Жанне двойную обязанность — оруженосца и писца, — я должен был последовать за нею на заседание совета. Она вошла в залу с величием опечаленной богини. Куда девалась резвая девочка, которая только что восторгалась цветной лентой и до слез хохотала над злоключениями придурковатого крестьянина, внесшего сумятицу в погребальное шествие, въехав туда верхом на разъяренном пчелиными жалами быке? Это останется неразгаданным. Она исчезла бесследно. Жанна подошла прямо к столу заседаний и остановилась. Взгляд ее скользил по лицам собравшихся; и на ком останавливались ее глаза, тот либо вспыхивал, как от факела, либо корчился, как от раскаленного клейма. Она знала, кому нанести удар. Кивком головы она приветствовала военачальников и сказала:
— Не с вами я имею дело. Не вы добивались военного совета. — Затем она повернулась к тайному королевскому совету и продолжала: — Нет, я пришла к вам. Военный совет! Это непостижимо. Один путь нам открыт, только один, а вы созываете военный совет! Военные советы имеют смысл, когда надо разрешить сомнения и выбрать один из двух или из многих путей. Но к чему военный совет, когда путь только один! Представьте себе человека, который едет на лодке, в то время как тонет его семья: неужели он высадится на берег, чтобы спросить у друзей, как ему надлежит поступить? Военный совет… Боже мой! О чем совещаться?
Она замолчала и, медленно повернувшись, остановила взор на лице ла Тремуйля; и так стояла она, смотря на него с молчаливым презрением, и загорались краской волнения лица советников, и учащенно бились сердца… Наконец она произнесла с расстановкой:
— Каждый здравомыслящий человек, чья преданность королю не есть предлог или показное прикрытие, знает, что перед нами только одна разумная цель: поход в Париж.
Ла Гир одобрительно трахнул кулаком по столу. Побледнев от злости, ла Тремуйль, однако, собрал все свои силы и промолчал. Ленивая кровь короля потекла быстрее, и доблестью загорелись его глаза, потому что где-то в нем все же таилась воинственная душа, и смелая, открытая речь всегда умела найти эту отвагу и вызвать в ней радостный отклик. Жанна ждала, не пожелает ли главный министр отстаивать свое мнение; но он был опытен и умен, он не стал бы попусту тратить свои силы, когда течение против него. Он подождет: рано или поздно он улучит минуту, чтобы шепнуть королю словечко.
Тут заговорила эта благочестивая лиса — канцлер Франции. Потирая выхоленные руки и вкрадчиво улыбаясь, он сказал Жанне:
— Учтиво ли поступили бы мы, превосходительная госпожа, если бы внезапно двинулись отсюда, не подождав ответа от герцога Бургундского? Вы, быть может, не знаете, что мы ведем переговоры с его светлостью и что между нами, вероятно, будет заключено двухнедельное перемирие; он, со своей стороны, обязывается передать нам Париж без пролития крови, и это избавит нас от необходимости совершить утомительный поход.
Жанна обернулась к нему и сказала с важностью:
— Здесь — не исповедальня, монсиньор. Вам незачем было разоблачать тут этот позор.
Краска залила лицо канцлера, и он возразил:
— Позор? Что позорного в этом?
Жанна отвечала ровным, бесстрастным голосом:
— Изложить дело легко; для этого не придется гоняться за словами. Я знала об этой жалкой комедии, монсиньор, хотя, по вашим планам, я должна была остаться непосвященной. Хвала изобретателям, что они старались скрыть это дело — эту скоморошью затею, коей смысл и источник могут быть выражены двумя словами.
Канцлер произнес с оттенком утонченной иронии:
— В самом деле? И не соблаговолит ли превосходительная госпожа произнести их?
— Трусость и предательство!
На этот раз ударили кулаками по столу все полководцы, и снова в глазах короля сверкнуло удовольствие. Канцлер вскочил с места и воззвал к королю:
— Государь, прошу вашей защиты.
Но король движением руки приказал ему сесть, говоря:
— Молчите. Она имела право принять участие в предварительном обсуждении этого вопроса, потому что переговоры эти в такой же мере затрагивают войну, как и политику. А поэтому, во имя простейшей справедливости, мы хоть теперь должны ее выслушать.
Канцлер опустился на свое место, дрожа от негодования, и заметил Жанне:
— Из сострадания я предпочту думать, что вы не знали, кем придумана эта мера, которую вы осуждаете столь невоздержанным языком.
— Сберегите сострадание ваше до другого раза, Монсиньор, — ответила Жанна с прежней невозмутимостью. — Когда совершается какое бы то ни было дело, нарушающее выгоды Франции и позорящее ее честь, то все, кроме мертвых, могут назвать по имени двух главных заговорщиков.
— Государь, Государь! Такое злословие…
— Это не злословие, Монсиньор, — сказала Жанна спокойно, — это обвинение. Я обвиняю главного министра короля и его канцлера.
Тут уже оба они вскочили на ноги, требуя, чтобы король обуздал откровенность Жанны; но он не был склонен к этому. Обычно заседания совета были как затхлая вода, а теперь его разум упивался вином, коего вкус был превосходен. Он сказал:
— Сидите — и будьте терпеливы. Что предоставлено одному, то мы обязаны предоставить и другому. Подумайте — и будьте справедливы. Когда вы щадили ее? Каких только мрачных обвинений вы не возводили на нее, какими не наделяли ее беспощадными именами, когда начинали о ней говорить? — Потом он добавил, и в глазах его сверкнул затаенный огонь: — Если она вас оскорбила, то я не вижу разницы, кроме той, что она говорит неприятные слова вам в лицо, тогда как вы злословите за ее спиной.
Он остался доволен меткостью своего удара, под действием которого оба сановника так и съежились; Ла Гир захохотал, а остальные генералы тихо посмеивались. Жанна продолжала невозмутимо: