Час волка

Мог бы и не говорить этого, ведь с тех пор, как я вошел в гараж, я не проронил ни слова. Да и что я мог сказать? Что охотиться я собираюсь именно на него? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его и убьют? В тот момент он был один, но я все равно поостерегся снимать солнцезащитные очки или откидывать назад капюшон худи. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку и две ручные гранаты, — отсчитал деньги, а когда он достал чехол, прилагавшийся к винтовке, я сам завернул её в пупырчатую плёнку и положил рядом с оптическим прицелом и двумя гранатами. Он уставился на мои руки. Смотрел на них не отрываясь. Возможно, заметил пентаграмму на моем запястье. Возможно, рассказал об этом кому-то еще. Неважно. Как неважно и то прощание, которое он бросил мне вслед с акцентом, который сам наверняка считал сносным испанским: «Hasta la vista». «До встречи».

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь на улицу открылась.

Данте.

Он вышел наружу и остановился. Точно так же, как и вчера утром, посмотрел направо, затем налево. Ударил правым кулаком в ладонь левой руки. Будто каждый день — это бой. Словно всякий раз у тебя есть выбор — свернуть направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за высоткой. Она была не то чтобы новенькой, но все равно казалось чудом, что подобный автомобиль стоит нетронутым в таком районе, как Джордан. Объяснялось все довольно просто: машину оберегали его клиенты из криминального мира, и все в Джордане об этом знали.

Перекрестие прицела легло ему на грудь. Я рассчитал расстояние с углом и опустил прицельную марку ниже, ведь он находился далеко внизу. Затаил дыхание, стараясь плавно выбирать ход спуска, но чувствовал, что сердце колотится чаще обычного. Крючок подался назад. Продолжал поддаваться. Но выстрела всё не было. Пульс колотился. Приказал себе не дергаться, не думать о том, что еще секунда — и он двинется с места, и тогда попасть в цель будет гораздо труднее. Без рывков. Только ровное, плавное нажатие.

Мужчина внизу поежился в пальто. Сложил ладони ковшиком и подул на них. Словно игрок, дующий на кости перед броском.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал ее крепко, потому что он так и не исчез из поля зрения прицела. Я увидел, как он замер, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то упало на тротуар. Мне сразу вспомнилось, как мы с Моникой стояли в ванной, когда у нее отошли воды, со всплеском ударив по плитке, и мы оба чуть не упали в обморок от страха и счастья, от страха и счастья.

Это была кровь. Данте упал. Назад, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он остался лежать в темноте подъезда, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Ни криков, ни воплей, ни звуков бегущих шагов, ни хлопанья дверей. Лишь монотонный, непрерывный гул утреннего часа пик, доносившийся с пролегающего рядом шоссе. И тут вдруг зазвучал хип-хоп. Кто-то из тех, кто еще валялся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, в чем дело.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, к горлу подступила тошнота. Я силой заставил себя подумать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока досылал следующий патрон. Прицелился. Прильнул глазом к оптике. Увидел его лежащим без движения и поймал себя на мысли, какими дорогими кажутся его туфли. И что полиция в Джордане объявится нескоро, так что за это время кто-нибудь вполне может их стянуть. Мне что-то попало в глаз, пришлось сморгнуть соринку. Когда я снова посмотрел в прицел, ноги шевельнулись. Кто-то в темном подъезде затаскивал его внутрь, в укрытие. Я уже собирался снова нажать на спуск, но мысль о том, что я выстрелю в соседа, который всего лишь делает то, что сделал бы любой порядочный человек, заставила меня на мгновение помедлить. А к тому времени, как я все же решил стрелять, потому что никто — абсолютно никто — не безгрешен, дверь уже захлопнулась.

Я поднялся, и мне пришлось опереться о кухонную тумбу, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пупырчатую пленку. Протер столешницу, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и переоделся. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, а затем положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, будто не желая опускаться дальше. Я надел солнцезащитные очки и застегнул худи. Набросил на плечи рюкзак со всеми своими пожитками, взял горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше к миссис Уайт. Постучал в дверь. Услышал внутри шарканье тапочек. Шаги стихли, все замерло. Должно быть, она разглядывала меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было никак не меньше восьмидесяти. Милая, вся седая темнокожая старушка, от которой пахло чем-то средним между абрикосовым джемом и медом.

— Томас, — сказала она. — Надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Не говоря ни слова, я протянул ей юкку.

— Мне? — Она слегка удивленно улыбнулась.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то не так, Томас? Ты выглядишь каким-то... мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не говорил, когда закончит работу? Знаешь, тут нужно запастись терпением.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не стала закрывать дверь, а осталась стоять на пороге, провожая меня взглядом. О чем-то задумалась. Возможно, она думала — или чувствовала всем нутром, — что видит меня в последний раз.

Лифт повез меня вниз, вниз, вниз.

На улице воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось взять верх. Я зашагал размеренно, направляясь в сторону центра.

Дорога заняла у меня сорок минут.