Час волка

— Да, эта фигура сейчас практически забыта. Но его можно назвать отцом современной таксидермии. В 1851 году он выставил чучела птиц на Всемирной выставке в Лондоне, и люди, конечно, были поражены их анатомической точностью. Но, как заметил один из судей, поразительнее всего было то, что экспонаты вызывали сильные эмоции. Понимаешь? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Ты считаешь чучело животного произведением искусства?

— Пойдём, я покажу.

Боб последовал за Майком Лунде обратно в торговый зал, где тот снял две массивные книги с полки, где упорами для книг служили два зайца.

— В викторианской Англии чучела животных в домах среднего достатка встречались так же часто, как и картины, — рассказывал Лунде, открывая одну из книг. — Время шло, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер создал так называемую антропоморфную таксидермию. Он наряжал животных в человеческую одежду и усаживал их в забавные позы, имитируя людей.

Пока Лунде перелистывал страницы, Боб рассматривал репродукции во весь лист. На одной из них крысы в человеческой одежде увлечённо дрались вокруг стола для покера, пока в дверях появлялась другая крыса в полицейской форме. На другой был изображён школьный класс, заполненный кроликами, прилежно сидящими за партами. В этих композициях было нечто умилительное, но одновременно сквозил подтекст, который Боб не мог с ходу расшифровать.

— Выставки Поттера и других мастеров собирали больше зрителей, чем популярные театральные постановки или спортивные состязания. А затем таксидермисты начали добавлять причудливые мутации вроде двухголового ягнёнка или четырёхногого цыплёнка. И от этого тянется прямая нить вот к этому… — Лунде указал на вторую книгу. — К вкладу нашего собственного города, Миннеаполиса.

На обложке значилось: «Альтернативная таксидермия». Он пролистал её. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая в лапках предмет, похожий на крошечное сердце.

— Прости, конечно, — сказал Боб, — но разве это не выглядит просто… жутко?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жутковато. Но не только. Это художественное самовыражение. Это истории.

— Но… неужели на тебя никак не влияет то, что ты проводишь столько времени в окружении мёртвых животных?

Лунде задумался.

— Не знаю. В конце концов, повара делают то же самое. Разница лишь в том, что мы пытаемся вернуть мёртвых к жизни. Это своего рода экзистенциальный вызов, и он, вероятно, накладывает свой отпечаток. Все эти часы, проведённые в одиночестве в попытках надеть маску на саму смерть.

— А кто сделал это? — спросил Боб, указывая на один из снимков. На нём был запечатлён орёл, сидящий на ветке. Одно его крыло держало револьвер, направленный в собственную голову.

— А, это работа Анонима, — ответил Лунде. — По крайней мере, так его зовут в наших кругах. Он или она выставляет свои работы в публичных местах, чаще всего ночью, без подписи, и это всё, что нам известно. Того орла водрузили на дерево прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Шум тогда поднялся знатный, ведь белоголовый орлан — охраняемый вид.

На улице пошёл дождь. Они оба посмотрели в окно. Звуки изменились. Автомобильные шины зашуршали по мокрому асфальту. Шаги прохожих по тротуару стали быстрее. Чей-то оживлённый разговор резко смолк.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — спросил Боб, — что именно вы обсуждали?

— Да много всего, — ответил Лунде, возвращая книги на полку. — О том, почему одиночество так сильно ранит. Ведь ни одна из наших базовых физиологических потребностей не требует присутствия группы людей или хотя бы одного человека. Дышать, есть, работать, добывать пищу, одеваться, болеть и выздоравливать, испражняться, мочиться, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полноценную и абсолютно счастливую жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях даже более качественную жизнь, чем та, которую мы получаем, создавая союзы и вольно или невольно подчиняя своё существование чужим интересам. И тем не менее никто не задаётся вопросом, является ли счастливым финал «Робинзона Крузо», когда его наконец спасают. Подумай об этом. Он ведь отлично обустроил быт на своём острове — где гарантия, что жизнь в обществе других людей сложится удачнее? Он теряет свободу, ежедневные купания, огромную собственную территорию с безграничным доступом к еде, отсутствие графика и начальников. И ради чего? Но мы даже не сомневаемся в финале, принимая как данность то, что готовы променять всё это на одну-единственную вещь — компанию других людей.

— Но если другие нам не нужны, почему тогда одиночество так непереносимо?

— А ты сам как думаешь?

— Биология. Если бы нам всем было комфортно в одиночестве, у нас не возникало бы потребности продолжать род.

Лунде поднял палец, указывая на стеклянный ящик с бабочками, висевший на стене позади него.

— Некоторые виды встречаются исключительно ради продолжения рода.

— Тогда экономика. Объединение усилий повышает шансы каждого на выживание.

— Опять ты со своей экономикой. Экономика не сводит людей с ума. А вот одиночество — да. Я прав?

— Что?

— Одиночество для тебя — довольно новый опыт, верно, Боб?

Боб промолчал. Майк Лунде снова одарил его той улыбкой, которую Боб, казалось, уже где-то видел — какое-то смутное детское воспоминание, которое никак не удавалось ухватить. Зазвенел дверной колокольчик.