Страница 185 из 197
На следующий день после моего возвращения по городу поползли слухи, что в семействе Филатовых разразился скандал, а вечером ко мне пришла мама и рассказала, что Михаил Сергеевич сознался в двух убийствах. Мы долго обо всем говорили, плакали, вспоминали папу. Мне пришлось признаться в тех страшных открытиях, которые я сделала. Утром следующего дня о преступлениях Филатова-старшего уже знал весь город и даже в местной газете вышла разоблачительная статья о директоре завода.
Вместе с этой шумихой началась и активная пиар-кампания, которую возглавила лично Инна Михайловна. Она даже дала интервью районному телевидению, в котором призналась, что ее супруг был умелым манипулятором, а она просто-напросто любила отца своего единственного сына. Инна Михайловна озвучила сумму, которую собралась пожертвовать папиной школе, пообещала нам с мамой щедрую компенсацию, а также решила спонсировать обустройство сквера в нашем городе, который будет носить папино имя. У нее спросили о дальнейшей судьбе Камиллы, и Филатова уверила, что не оставит девочку и полностью оплатит лечение. На самом деле это было единственным, что меня на самом деле тревожило, я до последнего боялась, что каким-то образом мегера воспрепятствует лечению Камиллы.
Прошло еще пять дней, в интернете множились статьи по делу об убийстве Поляковой и гибели моего папы. Шумиха не шла на спад. Мама и бабушка паковали чемоданы, а я из последних сил делала вид, что справлюсь одна. И вот поезд унес их в Москву, где они должны были пересесть на электричку до санатория, а я побрела в местную аптеку, чтобы купить еще одну пачку снотворного. Тем же вечером я забылась сладостным сном и, проснувшись к полудню, поняла, что лучше бы не просыпалась. На тумбочке лежал блистер с одной пустой ячейкой, я потянулась за ним, выдавила таблетку и проглотила ее без воды. Это было три или четыре дня назад. Может быть, пять или шесть… В голове все смешалось.
Я просыпалась ненадолго, проверяла телефон, где неизменно маячили сообщения от мамы, отвечала ей, иногда выпивала чашку чая, если от голода сводило живот – съедала что-нибудь, что находила в кладовке – холодильник давно опустел, и снова засыпала. На самом деле я ждала, что Илья объявится. Сначала – когда стало известно про Филатова, и потом с каждой новой статьей, репортажем или интервью, но он молчал. Кажется, я его по-настоящему потеряла. Ведь Илья предупреждал, чтобы я не играла его чувствами и не смела причинить боль Алисе. Я даже не знала, что он ей сказал обо мне, и сможет ли она меня когда-нибудь простить. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, и снотворное долго не действовало, я порывалась сама позвонить Илье, но всякий раз трусила. Зато Игорь обо мне не забыл.
Филатов звонил несколько раз, но я не брала трубку, тогда он стал писать. Его сообщения были длинными, пронизанными болью, тоской и разочарованием. От них мне становилось еще хуже, но я находила в себе силы набрать ответ и как-то его поддержать. Игорь просил о встрече, хотел прийти сам или звал на ужин, но я отказывалась и не только потому, что не было сил поднять себя с кровати: внутри меня появилось какое-то странное отторжение к этому человеку. Я винила его в крахе отношений с Ильей, но еще чувствовала нечто более сильное, какую-то необъяснимую антипатию.
Я часто прокручивала в голове разговор в больнице между мной и Филатовыми и всякий раз ловила себя на мысли будто что-то не так, что-то не сходится. Это ощущение я списывала на усталость и пережитый стресс. Возможно, следовало бы вернуться в те воспоминания с ясной головой, но это означало бы заново услышать подробности о папином убийстве. Вот и сейчас нечто неуловимое пронеслось в голове. Я будто упустила какое-то слово или фразу… Что же это было? Мое сознание затуманилось, я посмотрела на часы: прошло пятнадцать минут с моего пробуждения, и, видимо, снотворное снова начало действовать.
В следующий раз я проснулась почти в полдень. За окном кипела жизнь. Громко стучал мячик на баскетбольной площадке, слышался детский смех и ругань чьей-то мамы, откуда-то издалека доносилось зазывание торговки, предлагающей домашний творог и свежее молоко. Я хотела накрыть голову подушкой, но не нащупала рядом и, приподнявшись на локтях, обнаружила ее на полу. Точно, ночью же сама отшвырнула подушку подальше. Подняв ее, я уже собралась снова лечь в кровать, но почувствовала естественную нужду и поплелась в туалет, только по пути обратив внимание, что забыла положить чертову подушку на место. Она снова полетела на пол.
Видимо, мой мозг настолько отвык работать, что даже самые простые команды выполнял не до конца. Да и к черту! На работе у меня был законный больничный, а больше мне ничего не было нужно, хотя… Опять завертелась какая-то мысль. Я снова вспомнила, что вчера почти поняла, что именно не дает мне покоя, но потом уснула.
Сделав все свои дела, вместо того, чтобы отправиться обратно в постель и выпить очередную таблетку, я пошла в душ. Хватит этого беспамятства! Нужно хотя бы один день прободрствовать. В зеркале на меня смотрела совершенно незнакомая девушка со впалыми щеками и большими темными кругами под глазами на сером лице. Некогда блестящие волосы сосульками свисали вниз. Мною можно было пугать людей. Я не могла вспомнить, когда последний раз смотрелась в зеркало, да и душ принимала несколько дней назад. Наверняка от меня исходил неприятный запах, я просто его не чувствовала. Хорошо, что Илья не решил ко мне прийти. Такую страхолюдину он бы точно не простил.
Двадцать минут под горячим душем, крепкий кофе, шипучий витамин и разведенная кипятком овсянка заставили меня окончательно проснуться. Однако с бодростью вернулось то самое состояние, от которого я пыталась сбежать. На глаза снова навернулись слезы, горло сдавило от немого крика. Может быть, послать все куда подальше и снова принять снотворное? Забытье манило, как наркотик. Я вернулась в спальню, выдавила на ладонь таблетку, но замешкалась, кинув взгляд на свой телефон. Если мне написала мама, то лучше бы ответить ей на трезвую голову, а может, даже записать аудио.
Сообщений от мамы не было, однако пришло СМС от Игоря. В очередной раз он предлагал поужинать, но на этот раз был более настойчив, а последней фразой давил на больное.
«Я не могу оставаться один. Самым близким моим человеком был отец. Ради тебя я отказался от него. Неужели после этого ты меня бросишь?»
– Давление. Манипуляция, – произнесла вслух я. – Игорь манипулирует мной. Сейчас. И тогда в больнице. И не только мной! Боже мой! Вот, что я не понимала! Точнее, не видела!