Фейерверки и глазурь

Глава 2

Гора коробок стоит посреди моей новой гостиной уже девять дней.

Не то чтобы я считал.

Картонные клапаны остаются намертво заклеенными скотчем, а я так же неподвижно сижу на этом продавленном оранжевом диване, цветом напоминающем бутылочку с таблетками, который достался мне вместе с меблированной арендой. Эта штука провисает посередине и пахнет солнцезащитным кремом, сколько бы я ни открывал окна и ни проветривал помещение, но в целом она достаточно удобная.

Люди распаковывают вещи после переезда.

Непрошеный комментарий приходит из того же места, откуда все перевертыши слышат своего зверя, — из тихого уголка сознания, который одновременно является инстинктом, интуицией и занозой в заднице.

Я провожу рукой по волосам и впиваюсь взглядом в ближайшую коробку, словно одного моего свирепого взгляда достаточно, чтобы она испугалась и распаковалась сама.

— Я доберусь до них. — Слова звучат слабо даже для меня самого.

Говорил это на прошлой неделе.

— Я был занят.

Занят тем, что избегал.

У меня дергается челюсть. Он прав, но я никогда ему этого не скажу.

В коттедже тихо, только ритмично скрипит потолочный вентилятор наверху. Солнечный свет льется через передние окна, выхватывая из воздуха танцующие пылинки. Отсюда я не вижу океана, но если прислушаться достаточно внимательно, можно уловить отдаленный грохот волн и крики морских птиц, парящих на ветру. Это та тишина и покой, которые могут усыпить бдительность и внушить ложное чувство безопасности.

Мой взгляд снова скользит к коробкам.

Их не так уж много.

Их никогда не бывает много.

Переезды каждые несколько месяцев в детстве научили меня разнице между вещами, которые нужны, и вещами, которые тянут ко дну.

Ни к чему не стоит привязываться. Это всегда был мой девиз. Единственное правило, которое никогда не менялось.

В доме хорошо пахнет.

Я фыркаю от смеха.

— Это не причина оставаться.

Океан. Мой лис говорит, убежденный, что одного этого достаточно, чтобы стать весомым аргументом.

Я откидываю голову на край дивана и смотрю на потолочный вентилятор. — С каких это пор ты интересуешься плаванием?

Мой лис игнорирует вопрос.

Эти соседи приносят еду.

На моих губах появляется невольная усмешка. Это действительно заставляет меня задуматься.

В день переезда я даже не успел разгрузить те несколько коробок из кузова грузовика, как официальная приветственная делегация Бухты Полумесяца въехала на мою подъездную дорожку на совершенно реальной, отполированной до блеска ярко-красной тележке, доверху нагруженной едой, которой хватило бы на небольшую армию.

Тянул ее мэр Рен. Его муж шел рядом, неся тарелку, доверху наполненную дольками арбуза. Миссис Абернати двигалась за ними, как маленький, но свирепый седой генерал, а Нив, главный редактор «Хроник Бухты Полумесяца», — что объясняло ручку, заткнутую за ухо, — балансировала еще три закрытых контейнера и блокнот.

Мой лис чуть не потерял сознание от счастья.

Тем временем все четверо принялись расписывать мне важность участия в жизни сообщества, местные летние традиции и то, что конкурсу «Королевы Глазури» позарез нужен судья с решающим голосом.

Я успел умять половину буханки свежевыпеченного хлеба на закваске, прежде чем осознал, что они просят меня что-то сделать. Мое восторженное согласие участвовать вылетело изо рта раньше, чем мозг успел обработать саму просьбу.

Это был лучший суп-чаудер.

— Тут ты прав.

Звонит телефон, вибрируя на журнальном столике. С экрана на меня светится лицо Бабули, ослабляя беспокойство, которое нарастало за ребрами, достаточно, чтобы я смог сделать полный вдох.

— Ну, если это не моя любимая проказница, — говорю я с улыбкой.

Заливистый смех Бабули наполняет коттедж.

— И мой любимый внук. Хотя я буду это отрицать, если ты когда-нибудь расскажешь кузинам.

Морщинки собираются вокруг ее глаз, когда она улыбается. Серебристые кудри обрамляют ее лицо, словно мягкие грозовые облака, окружая румяные щеки и искрящиеся глаза. Она всегда напоминала мне фею-крестную из «Золушки». Разве что вместо «биббиди-боббиди-бу» она обыгрывала своих внуков в карты и знала, когда они врут, еще до того, как они открывали рты.

Даже сейчас, за сотни миль отсюда, она щурится на меня всего три секунды, прежде чем спросить: — Почему ты сидишь там и смотришь на коробки, вместо того чтобы их распаковывать?

— Откуда ты вообще знаешь, что я нашел жилье?

— Эммелин сказала. Хотя они с Уэстом никогда не смогут спланировать поездку к нам с тобой, учитывая, как часто ты переезжаешь.

— Не родная кузина, а предательница.

Смех Бабули согревает мое сердце.

— Она также сказала, что ты использовал свое Обаяние клана Ларков, чтобы уговорить арендодательницу сдать тебе жилье помесячно, вместо того чтобы вкладывать какое-либо время или силы в этот новый город.

— Эмми слишком много болтает.

— М-хм.

Я встаю и начинаю расхаживать с той же нервной, беспокойной энергией, которую умею успокаивать только тем, что превращаюсь в лиса и нахожу мягкое место, чтобы приземлиться. Только в этом мире таких мягких мест мало и они далеко друг от друга.

— В этом звуке содержится огромная доля осуждения, Бабуля.

Ее улыбка смягчается.

— Максвелл.

Я стону. Бабуля произносит мое полное имя только тогда, когда собирается сказать что-то до ужаса проницательное.

— Пришло время.

Я перестаю расхаживать, и мои плечи напрягаются. Я точно знаю, какой разговор нам предстоит. Опять.

— Нет.

— Максвелл, — вздыхает она.

— Нет.

— Тебе двадцать семь.

Я провожу рукой по своим белокурым волнам.

— Насколько я помню.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Мой взгляд скользит к груде, занимающей центр моей гостиной. Когда я въехал, я распаковал спортивную сумку с достаточным количеством одежды для моих минимальных потребностей и несессер с туалетными принадлежностями, который путешествует со мной по стране уже много лет. Коттедж был с мебелью. На кухне было большинство базовых вещей. К тому же, мне никогда не требовалось много.

— Максвелл, пришло время пустить корни.

Я не могу заставить себя смотреть на нее.