Щупальца и приливы

Этой неопределённости хватало, чтобы удерживать меня на месте, даже когда каждый инстинкт во мне вопил о необходимости действовать. Поэтому вместо этого я заставил смертоносные мысли оставаться именно тем, чем они являлись, — мыслями, и не более того.

Хьюго теперь буквально сиял от самоуверенности; его ухмылка расползалась всё шире, пока он откидывался на спинку стула так, словно был чёртовым хозяином этого дома.

— У тебя почти ничего не осталось, — небрежно бросил он, указав на её тающую стопку. — Последний шанс сделать игру интересной.

Кара взглянула на свои карты, затем на фишки, прежде чем снова посмотреть на него. Выражение её лица сменилось неуверенным, почти встревоженным. Но под ним я почувствовал это — ровное, непоколебимое спокойствие.

И без колебаний она сдвинула всё вперёд.

— Ва-банк. Победитель забирает всё, и эта раздача станет последней, определив судьбу контракта, — произнесла она, и в её голосе прозвучало ровно столько неуверенности, чтобы заставить его поверить.

Но я чувствовал её. Я чувствовал правду за этой игрой на публику, и это было что угодно, только не страх. Даже несмотря на пульсировавшую в ней тихую уверенность, я приготовился. Если всё закончится плохо, я знал, что мне придётся вмешаться, и я мыслил недостаточно хладнокровно, чтобы пообещать, будто смогу удержать контроль. Поэтому мне оставалось лишь надеяться, что исходившая от неё уверенность принесёт свои плоды.

— Ну наконец-то, — практически взвизгнул Хьюго, и его глаза хищно сузились от азарта. — Давно пора было перестать тянуть кота за яйца.

Он сдвинул остаток своих фишек вперёд:

— Ва-банк.

Кара ответила не сразу. Она коротко, почти рассеянно кивнула, и на её лицо вернулось то самое нечитаемое спокойствие.

— Колл, — почти с нетерпением произнёс Хьюго, прежде чем вскрыть свои карты на столе.

Фулл-хаус.

При виде этих карт у меня всё оборвалось внутри, пока я пытался припомнить старшинство комбинаций, а взгляд метнулся к картам, всё ещё зажатым в руке Кары.

Хьюго откинулся на спинку стула, весь лучась самодовольством:

— Я же говорил, — начал он тем же наглым тоном. — Игра…

Прежде чем он успел закончить, Кара аккуратно выложила свои карты на стол, и, глядя на них, мой разум лихорадочно перебирал иерархию того, что бьёт что. Когда правильный порядок наконец всплыл в памяти и я снова посмотрел на её руку, облегчение затопило меня с головой.

Стрит-флеш.

Она победила. Она действительно победила.

Хьюго уставился на стол так, будто тот предал его лично, а его лицо перекосило от накатившего неверия.

— Это не… — начал он, повышая голос. — Нет. Это невозможно.

Кара откинулась на спинку стула, спокойная как никогда:

— Может, ты просто не так хорош, как о себе возомнил.

— Ты смухлевала!

Она тихо рассмеялась:

— Разве? Или тебя просто обыграли?

Его ладони с грохотом впечатались в стол, фишки и карты разлетелись во все стороны, когда он вскочил на ноги, выхватывая контракт из кармана:

— Ах ты мелкая…

Я не дал ему договорить, в мгновение ока встав между ними; моё терпение окончательно лопнуло, когда я перегородил ему дорогу, готовый убить этого ублюдка, если он не подчинится.

— Отдай ей контракт, — потребовал я тоном, не терпящим возражений. — Она победила тебя честно, и теперь контракт аннулирован. Таков был уговор, если помнишь. Скреплённый кровью.

Хьюго замешкался, и я увидел тот самый миг, когда до него дошло — осознание того, что он проиграл, рискнул и остался ни с чем, а с этим проигрышем контракт больше ничего не значил. У него не осталось никаких прав, и я был уверен, что он уже представлял, какие крупные неприятности ждут его у Завьера, и, честно говоря, так ему, блять, и надо!

Его пальцы разжались ровно настолько, чтобы Кара выхватила контракт из его рук, и прежде чем он успел отреагировать, она разорвала его пополам, затем снова и снова, пока он не превратился в обрывки, рассыпанные у её ног.

— Теперь я принадлежу только себе, а ты можешь пойти и сказать Завьеру, что это ты сел в лужу. — Ухмылка тронула её губы. — Я больше ему не принадлежу. Он не имеет права прикасаться ко мне и не имеет права меня контролировать. — Её взгляд ожесточился: — Я ему вообще больше не достанусь. А теперь убирайся к чёртовой матери из моего дома.

Я стоял там, готовый разорвать его на части, сделай он хоть одно неверное движение, пока каждый мой жестокий инстинкт рвался наружу. Но под всей этой яростью было нечто более сильное.

Гордость.

Потому что она пережила это. Она победила. И сделала это сама, по-своему.

И чёрт побери… я не думал, что в неё можно влюбиться ещё сильнее, чем я уже был влюблён.