Страница 6 из 68
2
.
Октавиус
К тому времени, как ушёл мой последний клиент по записи, я чувствовал себя опустошённым изнутри, но в то же время каким-то образом жутко перегруженным; тело разрывалось между истощением и острой необходимостью выплеснуть всё, что я впитал за сегодняшний рабочий день. Точнее, от непрерывного потока клиентов, прошедших за последние несколько часов чередой один за другим без передышки. Так накрывало всегда, когда я не рассчитывал силы, когда позволял приливу чужих тягот Бухты полумесяца накатывать бесконтрольно, надеясь, что смогу вынести всё это без последствий.
Спа-салон «Присоски и безмятежность» принимал больше всего посетителей ближе к вечеру, когда жители Бухты полумесяца словно дружно вспоминали, что жизнь у моря вовсе не даёт иммунитета от стресса. День начинался неторопливо, даже обманчиво спокойно — тишина почти убаюкала меня ложным ощущением расслабленности, прежде чем без всякого предупреждения разверзлись шлюзы. Клиенты шли один за другим, неся груз своих жизней так, будто деть его было больше некуда — кроме как сюда, в моё заведение.
Моей первой клиенткой была морская ведьма, которая принялась тереть виски в ту же секунду, как переступила порог, — вероятно, из-за того, что наварила слишком много зелий погоды за слишком короткий срок. К полудню приковылял русал: плечи свело узлами от таскания сетей сквозь утренние бурные течения, мышцы были туго натянуты от борьбы с приливами. А затем появились селки — не один, не два, а целых три, молчаливо проскользнувшие в мою дверь один за другим. Двое несли привычную ломоту и боль — те, что приходят после долгих заплывов и ещё более долгих дней, но третий… третий оказался чем-то совершенно иным.
Его скорбь цеплялась за него, едва прикрытая вежливыми словами о затёкшей спине и ноющей шее, но я почувствовал её в то же мгновение, как мои щупальца коснулись его кожи. Печаль залегала глубоко под поверхностью, без сопротивления перетекая в меня и оседая болью, не имевшей ничего общего с физической — она вся была о потере. Его партнёр недавно ушёл из жизни, и этому горю некуда было деться: оно застряло в каждой частичке бедного селки, внутри и снаружи, не имея иного выхода, кроме как… во мне.
Я знал, что был единственным во всей Бухте полумесяца, кто мог по-настоящему забрать у них такую боль. Пусть я и не был единственным оборотнем-осьминогом в городе, лишь я мог предложить подобную услугу, такое облегчение, даже если ради этого приходилось нести этот груз самому. Что бы ни приводило их ко мне в салон, в конечном счёте все они хотели одного и того же.
Облегчения.
Временной передышки от того, во что жизнь вонзила свои крючья и отказывалась отпускать.
Мои щупальца выполняли видимую работу, разминая мышцы и снимая напряжение, как в любом обычном массажном салоне, но они приходили ко мне вовсе не за этим. У сущности оборотня-осьминога были свои плюсы, и да, восемь дополнительных конечностей помогали, но именно то, на что эти конечности были способны под поверхностью, заставляло моё дело процветать.
Мои щупальца творили такое волшебство, от которого даже в магическом городке люди приходили в благоговейный трепет. На каждом сеансе, стоило мне приняться за работу, мои щупальца могли в буквальном смысле забирать эмоции. Я чувствовал грусть, страх, гнев и порой даже чувства, отголосками напоминавшие любовь. Я мог полностью вытянуть эти эмоции, если клиент того желал, и мои присоски вытягивали чернильные пятна из их жизней прямо в моё собственное тело.
Я мог впитать всё это и пережить за них — разумеется, за соответствующую цену, — но даже тогда всегда существовал предел. Поглощать слишком много и слишком быстро было опасно: этот урок я усвоил на собственной шкуре задолго до того, как «Присоски и безмятежность» вообще распахнул свои двери. Но теперь я держал всё под контролем, за эти годы научившись правильно сбрасывать груз, когда внутренний резервуар переполнялся.
А где лучше всего выпускать эмоции, накатывающие подобно волнам, как не в самом океане — в моей тайной бухте, которая всегда была в моём полном распоряжении.
Очищение было единственной частью этой работы, дарившей ощущение чистоты. Я вставал у кромки воды, где прилив то накатывал, то отступал, словно размеренное дыхание, и отпускал всё. Стресс, страх, скорбь — всё покидало меня медленными светящимися лентами, стекая в воду мерцающими переливами синего и серебра. Море принимало это без колебаний, превращая нечто уродливое и болезненное в нечто столь прекрасное.
Никто не знал, насколько сильно поглощение истощает моё собственное тело. Им было проще убедить себя, что это обычная сделка: я забираю то, о чём просили, удерживаю и избавляюсь от этого без всякого вреда, отпуская их счастливыми клиентами, забывшими о стрессе. Я никому не позволял увидеть, сколько всего копилось внутри меня и как оно оседало под поверхностью.
Тем не менее эта грязь просачивалась во всё. Иногда я даже не мог понять, тяжесть ли работы или моя собственная натура заставляла меня казаться угрюмым мудаком. Нет, не казаться, — поправил я себя. — Я и был угрюмым мудаком, предпочитавшим уединение вне работы.
На людях я оставался тем самым спокойным, сдержанным оборотнем, какого они ожидали увидеть, никогда не позволяя им наблюдать, как я выпускаю всё это в волны. Эта часть принадлежала только мне — тихий ритуал и моя единственная настоящая отдушина. Именно это напоминало мне, зачем я продолжаю заниматься этим, даже когда нести чужие эмоции становилось невыносимо.
Со стороны весь процесс наверняка казался простым, но на деле всё было иначе. У стресса и страха были зубы, которыми они обожали вгрызаться, а печаль не выскальзывала из тела без труда. Она цеплялась и зарывалась глубоко, пока не оседала в самых костях и душе человека.
Было тяжело, но у меня были свои правила: вовремя закрыть запись, приглушить свет и спуститься к бухте прежде, чем поглощённые эмоции превратятся в нечто, способное взять надо мной верх. И поскольку я отлично знал своё дело — и, судя по всему, был достаточно глуп, чтобы продолжать им заниматься, — бизнес продолжал работать.