Пляжи и укусы

Я поколебалась, затем кивнула. Я действительно что-то почувствовала — буквальную искру, когда он коснулся моей руки. Большую, чем мне хотелось бы признавать.

Лупе торжествующе ухмыльнулась.

— Видишь? Это твоя магия говорит с тобой. Говорит, что тебе это нужно. — Она поиграла бровями. — Что тебе и твоей магии нужно немного экшена.

Я застонала.

— Я пять минут поговорила с мужчиной на пляже. Мы не то чтобы подобрались к территории сексуальной магии.

Но эти слова зацепились в сознании. Сексуальная магия была такой же древней, как магия океана, а в чем-то даже более могущественной. Слияние двух энергий, первобытная созидательная сила — моя абуэла часто говорила, что океан был рожден из самого древнего акта любви, и что каждая волна — это эхо того первого союза.

Даже мои скромные способности, казалось, оживали после хорошего оргазма, словно моей магии требовался толчок, а зажигание, судя по всему, располагалось в моем клиторе. В тот единственный раз, когда я попыталась обсудить это с матерью, она одарила меня взглядом, способным заморозить Гольфстрим, и сказала: «Hay otras formas de acceder al poder, Selena», что переводилось как «есть и другие способы доступа к силе», но на деле означало «пожалуйста, никогда больше со мной об этом не заговаривай».

Лупе смотрела на меня очень многозначительно. Так, будто собиралась сделать предложение, на которое я притворюсь оскорбленной до глубины души, а потом буду думать о нем в душе три дня.

Я сменила тему.

Агрессивно.

— Так, если я сейчас поднимусь наверх, я ведь не услышу, как Антонио храпит, будто газонокосилка, да?

Лупе отвела взгляд и пробормотала:

— От него есть своя польза.

Ла Вирхенсита, дай мне сил.

Я не любила Антонио. И это еще мягко сказано. Он слишком много пил и слишком много курил, и это говорит член семьи Торрес, чьи праздничные застолья могли бы опустошить целый винный магазин и, вероятно, не давали местному диспенсарию обанкротиться.

Но пороки Антонио были не из тех, что про веселье и компанию. Из-за своих пороков он становился злым в час ночи, полным раскаяния в семь утра и отсутствовал все три дня между этим. И хуже всего — хуже всего — у него была привычка принижать мою кузину.

Мою красавицу-кузину, заботливую и нежную, которая могла исцелить тарелкой позоле и довести до слез совершенством своего соуса моле. Женщину, чья магия была настолько щедрой, настолько фундаментально доброй, что в буквальном смысле кормила людей.

И этот пендехо усаживался за ее стол, ел ее еду, чувствовал, как ее сила собирает по кускам его тело после похмелья, а потом отпускал комментарии о том, что ей «не помешало бы налегать поменьше на тортильи».

Так что да, он был конченым мудаком.

Но у него, судя по всему, был большой член, и он знал, как им пользоваться, так что мне приходилось терпеть его за завтраком куда чаще, чем хотелось бы.

— Лупе…

— Не надо. — Она подняла руку, всё еще не глядя на меня. — Я знаю, что ты собираешься сказать.

— Я ничего не собиралась говорить.

— Ты собиралась сделать то самое лицо. Как будто ешь леденец «Лукас».

— Опять же, у меня просто такое лицо.

— Селена.

Она повернулась ко мне, и на секунду, под всеми шутками и припудренным мукой фартуком, я увидела усталость. Она пряталась в уголках ее глаз, в слегка опущенных плечах.

Она знала.

Конечно, она знала.

Лупе была одной из самых умных людей, которых я когда-либо встречала. Она прекрасно понимала, что из себя представляет Антонио, но всё равно продолжала его выбирать, и именно это заставляло меня хотеть кричать — не потому что я ее осуждала, а потому что понимала. Выбирать то, что причиняет тебе боль, потому что это знакомо, а альтернатива — остаться один на один с тишиной.

Я не могла это осуждать. Я выбрала этот город по той же самой причине.

— Кроме того, — сказала она, просияв тем бездонным колодцем оптимизма, которым, казалось, обладала, — попробуй, какой мощной получилась эта партия.

Она протянула мне тамале, всё еще теплое после пароварки, развернутое из кукурузного листа, словно подарок.

Тамале с барбакоа — в равных пропорциях жир, белок, углеводы и магическое восстановление. Идеальный перекус после тренировки, особенно если твоя тренировка состояла из того, чтобы посидеть на пляже, поплакать, а потом попасть в засаду парня с восемью кубиками пресса.

Я откусила, и первым делом ударил вкус: насыщенный, с дымком; говядина была настолько нежной, что таяла на языке, а маса — идеально мягкой, но ровно настолько, чтобы удерживать всё вместе.

А затем, через полсекунды, ударила магия, прокатившись по мне теплой волной. Напряжение в плечах отпустило, боль в коленях от недавней пробежки сошла на нет, а тупая головная боль, преследовавшая меня после звонка матери, просто… исчезла.

— Господи, Лупе.

— Вкусно?

— Ты и сама знаешь, что вкусно. Это всегда вкусно. Они просто до неприличия вкусные.

Я откусила еще раз, и на этот раз обратила внимание на саму магию — на то, как она движется, на ее форму.

Сила Лупе была теплой и плотной, если честно, как идеально приправленный соус моле, как бы банально это ни звучало. Это было уютное объятие, разрешение отпустить боли и недомогания, за которые мы все держались, сами того не замечая.

Это был тот вид магии, который большинство людей в нашей семье не уважали, потому что он не устраивал шоу.

Я посмотрела на кузину — мука на щеке, темные круги под глазами из-за мужчины, который не заслуживал тех усилий, которые уходили на то, чтобы поддерживать его сытым и здоровым, — и почувствовала знакомую волну желания защитить, которая определяла наши отношения с самого детства. Лупе была на два года младше и всегда была мягче, тише, с большей готовностью уступала. Я же была той, кто дрался. На двоих из нас получался почти один функциональный взрослый.

— Лупе.

— Мм?

— Твоя магия необыкновенна. Ты ведь это знаешь?

Она улыбнулась — не во весь Торресовский гонор, а менее ярко и более искренне.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это всегда правда.

— Мама говорила, что кухонная магия — это женская работа. И не в хорошем смысле.

— Твоя мать могла голыми руками призвать ураган, но не могла сварить рис так, чтобы не спалить его. Ее мнение о кухонной магии не имеет значения.

Моя мать и ее сестра-близняшка всегда были безумно похожи, из-за чего, вероятно, и не ладили.