Страница 67 из 558
Глава третья
— Не спи, не спи, художник!
Лютиков с досадой открыл глаза и прикинул расстояние до будившего его человека, но сообразил, что дотянуться до него не сможет. Через несколько секунд он вспомнил все и торопливо сел на постели, хмуро протирая глаза.
— Нет, миленький, — заливисто хохотала пляшущая в воздухе Муза. — Если ты так спать будешь, я тебя опекать не стану. Глупо проявлять заботу о лентяе, правда? Работать надо, а не обнимать подушку.
Лютиков лег на спину, с удовольствием глядя на свою Музу.
— Вставай, Лютик, вставай, — Муза скользнула к окну и с треском раздвинула шторы.
— Вы же сами сказали, что у меня масса времени, — возразил Лютиков. — Куда торопиться, вечность в запасе.
— Вот поэтому ты и там не преуспел, — возразила Муза. — Нельзя же быть таким бездельником, лень еще никого не выводила в люди!
Некоторое время Лютиков смотрел на Музу.
Утренние желания еще бушевали в нем.
Отводя взгляд в сторону, Лютиков неловко спросил:
— Послушайте, Нинель, а вам, музам, это... грешить можно?
— Можно, — сказала Муза. — Только после этого опекаемый сразу же теряет все преимущества. Покровительства лишается и жену сварливую приобретает. Муза потом себя за слабость корит и на мужике отыгрывается. А ты, я вижу, губищи раскатал? Напрасно, дурачок, деловые отношения с Музой куда более выгодны. Ладно, вставай, я пока над лужком полегаю, вдохновение попробую подогнать...
Хихикая, она вылетела из дома, и слышно было, как она что-то напевает задорным голоском.
Лютиков поворочался в постели, но сообразил, что вставать все-таки придется. Про себя он отметил, что его первый день в экспериментальной райской обители практически ничем не отличался от земной жизни, только вот вместо озабоченной и спешащей на работу жены его разбудила молодая разбитная и аппетитная бабенка с крылышками за спиной. Как она там щебетала?
Не спи, не спи, художник! Лютиков довольно улыбнулся. Таких слов он на Земле никогда и не слышал!
Однако, оказавшись за порогом коттеджа, Лютиков уже не был так безмятежен и радостен. Муза Нинель заставила его пробежать по зеленому лужку несколько кругов, а когда запыхавшийся поэт, тяжело плюхнувшись на землю, приходил в себя, неодобрительно вздохнула у него над головой:
— Нет, Лютик, так нельзя! Надо о своей физической форме думать! Ну что ты сможешь написать, если тебя одышка мучает? А не дай Бог, ночь придется с поклонницей провести? До стихов ли тебе будет? А у тебя нормативы установлены, сам знаешь, как говорится, ни дня без строчки... Вставай, вставай, Лютик, если на большее замахиваешься. Классики часами в гольф играют, а ты пробежал трусцой несколько кружочков и скис!
— Я вот все думаю, — сказал Лютиков, раскинувшись на райской земле и разговором выгадывая время. — Муз вроде девять и Нинель среди них греки не называли... Как это может быть, Нинель?
Муза спланировала ниже, зависла над головой поэта — Мнительным ты стал после смерти, — сказала она без злости и даже с каким-то смущением. — Ты только посмотри, сколько у древних греков поэтов было, а сколько их сейчас? И ведь все на разных языках пишут! Раньше Муз меньше было, а сейчас разве девять порхалок вдохновляющих с вами справятся? Вот и укрепляют наши ряды. У нас, если хочешь знать, и профессиональное училище свое есть, и техникум, и институт, уже даже академию открывать решили!
Розовой пяточкой она потрогала затылок Лютикова, Владимир Алексеевич вскинул голову, хотел что-то сказать, но покраснел от увиденного и торопливо уткнулся в землю.
— Слушайте, Нинель, — сказал он. — Я спросить хочу... А вы что, институт уже закончили?
Милое личико Музы порозовело.
— Техникум пока, — призналась она. — Но ты, Лютик, не думай, я целеустремленная, я в этом году в институт поступать буду на заочное отделение. И в техникуме меня хвалили, честное слово!
Лютиков задумчиво смотрел на поселок. «Ага, — с некоторым огорчением думал он. — Кто бы на тебя тратил опытную Музу! Добро бы признанным был, так ведь нет его, признания! Ну и получай троечницу из техникума! Тебе и такая сойдет. Она ведь, наверное, и на лире ничего путного не сыграет, так, попсу какую-нибудь!»
Над поселком летела толстая бабища в полупрозрачной тунике. Тяжело летела, грузно. Бедра у нее были, как окороки, а дынеобразные груди — не меньше седьмого размера. Толстая баба спланировала к одному из коттеджей и скрылась в нем.
— А это кто? — спросил Лютиков. Не то чтобы он не догадывался — верить не хотел.
— А это тоже Муза, — не без злорадства сообщила Нинель. — Между прочим, Лютик, она институт закончила. Сейчас на кафедре стихотворной трагедии преподает. Похоже, что ее тоже за кем-то закрепили. Радуйся, Лютик, что не за тобой!
Лютиков радовался. Нет, серьезно! Уж лучше троечница и даже второгодница, но такая, как Нинель, чем специалистка, похожая на эту Музу.
— Как ее зовут? — спросил Лютиков.
— Алина, — сообщила Муза. — Вот страшилище, Лютик, верно? Она бы еще очки для солидности нацепила! Тогда ее смело можно было бы в ужастиках показывать! Полетели умываться, Лютик? Не волнуйся, я из тебя такую душку сделаю, поклонницы от попсовых певцов к тебе сбегать станут!
И тут до Лютикова дошло, что он только что видел Музу Эдуарда Зарницкого. Сдерживая смех, он торопливо вскочил с земли.
— А давай наперегонки? — предложил он.
Муза Нинель с ответным смехом и юной готовностью рванулась вперед. Лютиков, напрягая все силы, помчался за ней.
— Не, Лютик! — оборачиваясь и смеясь, закричала Нинель. — Я тебя сразу угадала! Там, на распределении, такие постные хари были! А про тебя я сразу подумала, что ты нормальный кент! Значит, и поэтом хорошим стать сможешь!
— Нинель! — закричал в солнечное утро ликующий поэт. — А митьки, металлисты, рок-музыканты тоже здесь тусуются?
Муза даже притормозила. Темные волосы ее развевал ветер, лицо все еще было восторженным, но в глазах появился испуг.
— Ты с ума сошел! — сказала она. — Ты, Лютик, думай, что говоришь! Их же объявили сторонниками, сам знаешь кого! Они, милый, на небесах не тусуются!
Тьфу, черт! То-то и оно, в радостной горячке от продолжения своего существования во Вселенной Лютиков как-то и забыл, что у каждой медали есть две стороны, если ты оказался на поверхности аверса, значит, кому-то суждено жить на поверхности реверса.