Страница 452 из 558
Странное дело, но, работая и практически живя в изолированном мире тюрьмы, Равиль никак не мог привыкнуть к ее странным обычаям и косноязычному бредовому языку. Говорят, что блатной жаргон возник из языка офеней — коробейников, которые ходили с торговлей по городам и весям, а чтобы их никто не понимал, придумали собственный язык, в котором часть слов произносилась задом наперед, а еще одна часть была придумана самими офенями. Таким образом, язык и сама жизнь офеней были неестественно изогнуты применительно к их нелегкой жизни, в которой все было не как у людей. Воры тоже особая категория людей, и уж меньше всего им хочется, чтобы их разговоры понимали другие. Но остальные-то какого черта? А уж тем более люди, которым Аллах велел жить на свободе.
Родственнички у самоубийцы оказались еще те. Только присутствие вооруженных конвойников удерживало их от дерзких поступков. Зато уж в словах они не стеснялись! И угрозы сыпались, как из ведра, и пожелания самые разнообразные — от обыденных до самых невероятных. Равиль смотрел на них и пытался заставить себя думать, что у таких людей ребенок никак не мог вырасти хорошим человеком. Воренок рос! Так он себя убеждал, а перед глазами все равно стояло бледное лицо с заостренными смертью чертами и еле заметный чистый ореол вокруг уже остывшего тела.
Машина с гробом отъехала, те из родственников, кому не досталось место рядом с покойным, покидали тюремный двор, грозя кулаками. Майор Гуняев, которому пришлось возглавить процедуру передачи тела, снял фуражку и вытер вспотевший лоб. Поймав взгляд Равиля, весело подмигнул ему — мол, где наша не пропадала!
— Дежуришь? — спросил он, протягивая Равилю пачку сигарет.
Равиль отрицательно покачал головой.
— Так я же забыл, что ты не куришь! — спохватился Гуняев и радостно затянулся.
Видно было, как возбуждение медленно его покидает. Майора понять нужно было, он по краешку ходил, за самоубийство в камере отвечать кому-то обязательно пришлось бы, а уж в Аукалке... Начальство ведь наверняка об этом знало, не могло оно не знать, с кем майор Гуняев и его служба в погоне за показателями связался. У оперативников в тюрьме как? Хочешь быть хорошим, клепай показатели. К ним попадают осужденные за преступления, которые о своих похождениях на воле рассказали не все. Кто-то ларек бомбанул, но на следствии про это промолчал, другой в душе и по жизни тайный насильник, а есть и такие, что за своим мурлом самое страшное скрывают — убийство, а, может, и не одно. И вот оперативники их потихонечку на чистую воду выводят. А заодно и с подследственными, арестованными по подозрению в совершении преступлений, работают. А когда получают положительную информацию, которая способствует раскрытию, честь им всем и хвала. Тут и ценные подарки вручают, и звания досрочно, и денежные премии выписывают. А если ты этого не делаешь, ничего кроме начальственных попреков не дождешься. Вот и старался майор Гуняев быть в хорошистах. Для того и Аукалка у него была, для того и договор кровью подписал.
— Так я пойду? — вежливо спросил Равиль. — Я ведь больше не нужен?
— Иди, — майор Гуняев бросил окурок на цементную дорожку и растер его сапогом. — Скажи Паустовскому, к вечеру забегу. Поговорить надо.
Паустовский на эти слова отреагировал не слишком сдержанно.
— Да об чем мне с этим живоглотом гуторить? — удивился он. — У него свой интерес, а у нас с тобой, Виля, главное, штоб все по счету сходилось. Люди на месте, значит, мы свою работу справно сполняем. Недостача образовалась, тут неприятности и начнутся. А к ихним делам я никакого боку иметь не хочу. С такими гавриками и глянуть не успеешь, сам как из-за решетки скалиться начнешь. Закончили там?
— Закончили, — сказал Равиль. — Молоденький такой...
— Баба с возу, кобыле легче, — философски сказал прапорщик. — Хорошо, что не в наших камерах, до сих пор бы объяснительные писали, оправдывались, почему недоглядели. Иди на этаж, там время обеда началось, тока-тока бачки с баландой понесли.
Незаметно, потихонечку, а дотянули до вечера. Душа Николаева некоторое время кружилась около них, потом куда-то исчезла. Начальство по домам разъезжаться начало, двор опустел, дежурившая в санчасти фельдшерица, которую в тюрьме все звали за ее безотказность просто Марией, глупо хихикала у санблока, делая глазки лейтенанту Глазкову. Лейтенант был из режимников, в тюрьму пришел недавно, перевелся откуда-то с Севера. А там, известное дело, с бабами плохо. Оголодал лейтенантик, поэтому на просто Марию он смотрел, как дворовый пес, сидящий на цепи, смотрит на кость, до которой не может дотянуться. А Мария все хихикала, и хихиканьем своим показывала, что дотянуться все-таки можно, будет Глазков понастойчивее, ночевать ему с фельдшерицей на неудобном медицинском диванчике, обтянутом коричневым скользким и холодным коленкором.
На взгляд Равиля ничего в этой мымре особенного не было, разве что ноги длинные и сиськи из-под халата двумя круглыми кулачками торчали. А рожа была нахальная и прическа такая, словно в курятнике спала. Но лейтенант Глазков от нее млел, да и другие офицерики тоже к фельдшерице повышенное внимание проявляли.