Страница 314 из 558
Равиль еще раз осторожно потрогал дверь, словно хотел убедиться, что она и в самом деле на месте, но заглядывать в камеру не рискнул. Вместо этого он повернулся и пошел в служебку.
Прапорщик Паустовский был там. Сопя и вздыхая, прапорщик сидел, навалившись грудью на край стола. Шевеля губами, он что-то трудно писал на чистом стандартном листе бумаги.
— Ты что пишешь? — спросил Равиль, вешая фуражку на гвоздь и присаживаясь на продавленный диван из черной кожи. Диван этот был ветераном службы, он знал много задниц из правоохранительных органов. На нем сидели следователи и оперативники, на нем сидели прокуроры, возможно даже, что на нем занимались торопливой рабочей любовью начальники со своими секретаршами. Теперь диван вышел в тираж, и его отправили доживать свои дни в тюрьму, полагая, что на большее он уже и не тянет, только для тюремных вертухаев и сгодится. Равиль сел, диван жалобно скрипнул и застонал всеми пружинами.
Прапорщик Паустовский сплюнул в сторону и, не прекращая своего занятия, хмуро сказал:
— Чего, чего... Рапорт на увольнение пишу!
— Зачем? — Равиль закинул ноги в сапогах на стоящий поблизости табурет, закинул руки за голову. — Нет никакой Аукалки. Песец. Спеклась Аукалка и следов после себя не оставила. А ты, значит, святой водичкой догнаться решил? Я ее в церкви специально для Аукалки и взял. У муллы этого добра нет, а у попа — навалом. А ты, выходит, причастился?
Прапорщик Паустовский выпрямился и с сожалением посмотрел на товарища.
— Дурак ты, Виля, — сказал он. — Это нас с тобой нет, спеклись мы. А Аукалка, она, брат, как и сыск — вечна!
И, продолжая печально глядеть на Равиля, с вздохом добавил:
— Ты думал, что все кончилось? Нет, дружочек, все неприятности только еще начинаются.
Глава седьмая
Утро после смены началось обычно, никто им при пересменке и слова не сказал. А может, и не знал никто. Равиль молчал, а Паустовский вроде тоже ни с кем не делился. Сменился и пошел в кадры свой рапорт отдавать. Там, может, и удивились, но пока это еще никак не проявилось — время не подошло.
Равиль был в своей каморке, когда прибежал Славик Гонтарь.
— Слышь, Нариманыч, у тебя конверта нету?
Конверт нашелся и, словно отплачивая за душевную щедрость, Гонтарь таинственно поманил Равиля к себе и не громко прошептал:
— Новость рассказать? Говорят, ночью Аукалку бомбанули. Гуняев бесится, опера на ушах стоят. Но толком никто ничего не знает. А ты что-нибудь слышал?
— Ничего, — сказал Равиль, старясь держаться невозмутимо.
— Я так и думал, — кивнул Гонтарь. — А с какого бодуна Паустовский увольняться решил? Прикинь, прибежал утром в отдел кадров, рапорт бросил, все, говорит, с сегодняшнего дня на работу не выхожу.
— Да я откуда знаю? — сделал удивленный вид Равиль. — Мы с ним об этом не говорили. Может, в семье что стряслось?
— Не скажи, — загадочно сказал Славик. — Паустовский мужик тертый, зря рапортами разбрасываться не станет. — И заторопился. — Спасибо тебе, побежал. Надо письмо до десяти бросить, чтобы с вечером уже ушло.
Так вот обычно день и начался.
И все-таки прапорщик Паустовский как в воду смотрел.
Человек он был поживший, да и на жизнь смотрел шире многих других, а люди, которые опираются на свой житейский опыт, редко ошибаются. Особенно если дело касается неприятностей.
Равиля вызвали в оперативную часть.
В первом кабинете сидело несколько оперативников. Они на Равиля смотрели с брезгливым любопытством, так обычно начинающий собиратель насекомых разглядывает новую для него гусеницу — красиво, но вместе с тем и уродливо, надо Фабра полистать, чтобы выяснить, к какому виду бабочек эта тварь относится.
Во втором кабинете сидел майор Гуняев. Бледный и растерянный, он хмуро уставился на Равиля и даже сесть не предложил, что само по себе уже было нехорошим знаком.
— А-аа, наш... герой, — с неопределенной интонацией сказал он, мутно глядя на вошедшего контролера, и приказал: — Закрой дверь.
Когда Равиль закрыл дверь, майор уже был на ногах.
— Значит, отличиться решил, — сказал он, приближаясь к Равилю. Ростом он был ниже контролера, поэтому ему приходилось задирать голову, чтобы заглянуть Равилю в лицо, и от этого физиономия Гуняева становилась надменной и гордой. Если только не замечать испуганной бледности на лице.
— Значит, со злом решил воевать, — сказал майор. — Ах, ты наш Ланцелот, ах ты наш рыцарь Печального образа... На стороне Добра, значит, решил выступить? — и, приподнявшись на цыпочки, неожиданно зло дохнул в лицо собеседника: — А ты хоть знаешь, какую я цену заплатил? Ты хоть знаешь, чего мне стоило Аукалку в этой тюрьме завести? Гранатометчик!
И еще он много чего сказал, он и Равиля охарактеризовал со всех сторон и в основном непечатными эпитетами. В любой камере за такие слова Гуняеву пришлось бы ответить по полной программе, но здесь, у себя в кабинете, он был хозяином. А хозяева выражений не выбирают, хозяева говорят все, что им вздумается.
Равиль молчал. А что в такой ситуации скажешь? Не скажешь ведь, что плевать тебе на майорскую цену, что ни одна цена, уплаченная майором, не может быть выше цены, уплаченной невиновным человеком, который вошел в эту самую Аукалку и не вышел из нее живым. Не скажешь ведь майору, что он такой же преступник, как те, кто сидит в тюрьме и кого он разрабатывает с помощью неведомо каким образом привлеченных им к сотрудничеству демонических сил. Нет, сказать, конечно, можно. Но не поймет майор, не поймет. Им самим такая дорогая цена уплачена, что обо всех других он и слушать не захочет. В глазах у майора сиял блеск, какой обычно бывает у фанатика или карьериста, увидевшего, что на его карьеру нагло и бессовестно посягают. В фанатизм майора Равиль не верил. Не похож был Гуняев на человека, мечтающего повсеместно истребить само понятие преступления и добиться всеобщей справедливости. А вот о карьере майор всегда говорил много и охотно и даже не скрывал ни от кого, что его заветное желание просто и банально — стать генералом. А поэтому хоть что ты ему говори сейчас, любые доводы приводи, не станет майор Гуняев тебя слушать, ведь ты стоишь на ступеньке его служебной лестницы и мешаешь ему подняться вверх, где желтеет дверь генеральского кабинета.
— Ну, как я ИМ объясню... — страдальчески сказал Гуняев. — Ну, разве ОНИ поверят, что один-единственный идиот... Убил бы падлу!
Равиль лишь независимо пожал плечами.