Страница 308 из 558
— Тут, брат, порой такое случается, — рассказывал Паустовский. — Про Шкуру знаешь? И не видел никогда? Коварная штука. Иной раз смотришь в камеру, а там под шконкой что то светлеется, на вид шкура свиная, щетинистая такая. Как увидишь, все, значит, хана ее обитателям. Теперь в азартные игры кинутся, пока в пух и прах не проиграются. А карточный проигрыш в неволе штука страшная, здесь, если проигрыш вовремя не отдашь, можешь очень серьезно пострадать. И опустить могут, и даже на ножик поставить. А Шкуре что, сделала свое черное дело и в другое место подалась. Вот так, Виля.
Он долил в свою кружку чая, сделал несколько глотков. Лицо его покраснело и покрылось испариной. Над столом появилась ликующая душа убийцы. Душа ухмылялась, делая непристойные жесты, потом сунула один палец в рот и оттянула щеку. Тут и гадать не стоило, что баталия в медотделе была в полном разгаре. Покуражившись немного, душа Николаева снова скользнула в стену — досматривать полетела.
— По Вечного узника ты слышал, — продолжил он. — А еще есть Неугомонный Беглец. Он послабже узника будет, но если показываться начнет, мало никому не покажется. Побеги один за одним сыпаться начинают, порой даже те бегут, у которых срок через месяц заканчивается. Ну, спрашивают его потом: какого хрена побег? А он и объяснить ничего не может. А что там объяснять? Беглец поманил.
— Гуняев приходил? — спросил Равиль.
От крепкого чая немного кружилась голова и по жилам побежало тепло.
— Приходил, — сказал прапорщик. — Задницу свою прикрыть хочет, свидетели ему нужны. Чует кошка, чье мясо съела. Если в этом деле разбираться станут, у нашего майора одна дорожка — в народное хозяйство. А он за годы службы от работы отвык. А то ведь и посадить могут, чтоб других малость попугать и общественности дать пар выпустить.
— А пацан не при делах был, — сказал Равиль с горечью. — Без вины его к нам законопатили.
— Все может быть, — равнодушно согласился Паустовский. — Только за это не Гуняеву ответ держать. Небось, постановленье прокурор подписывал, улики считал, да просчитался. Знаешь, я вот думаю, коли загробный мир есть, то у них в Аду своя зона имеется. Ох, и хреново им там всем приходится, если прихватов нет.
— А откуда им быть, прихватам? — не подумав, сказал Равиль.
Паустовский некоторое время смотрел на него и молчал. Потом оглянулся по сторонам, словно боялся, что его подслушивают, и негромко сказал:
— Ну и дубина ты, Вилька! А Аукалка? Это ведь с кем договориться надо было, сечешь?
Глава пятая
Происходящее в стране у Равиля вызывало протест, и вместе с тем хотелось что-то сделать. Такое, чтобы мир хоть немного изменился в лучшую сторону. Каждый из нас хочет, чтобы в мире было светлее и чище. Ну, если всем нельзя, так хотя бы для себя самого и родственников постараться. Если можно, для друзей, что тебя окружают.
Казалось бы, ну что ему? Ну, Аукалка, ну, Вечный узник объявились. Тебе-то что? Тебя ведь это не колышет. Твое дело по этажу ходить и наличность зэковскую проверять, следить, чтоб не спортили они ничего и вели себя попристойнее. И все дела. Как там, в анекдоте говорилось? «Иванов? Здесь! А куда ты на хрен денешься? Надо говорить — я!»
Нет, деться, конечно, могли. Помнится, еще до поступления Равиля на службу один неугомонный бандюга из следственного изолятора через канализацию ушел. Почти сто метров по трубе с дерьмом полз, но убежал. И что же? Убежать-то он убежал, даже переоделся у родственников, только натура его бакланская все равно верх взяла. Сразу после того как переоделся, отправился он к пивной на Титова, освобождение отпраздновать. Слово за слово, поссорился с собутыльниками, тут их всех и повязали. Беглеца обратно в тюрьму, а там как раз батька Кондрат дежурил, в чью смену заключенный сбежал. Мужик он здоровый, кулаки у него на арбузы средних размеров смахивают. Ясное дело, он за свои беспокойства и отыгрался, отделал беглеца не хуже всякого спецназа, разделал его, как бог черепаху. А зачем? Мужик и так дерьма нахлебался. Самым натуральным образом.
Равиль этого не одобрял. По его мнению, все эти зэка и без того уже обижены были природой. Ну, кому Аллах в мозги плохое вкладывал? Сами где-то набрались. А тут еще и в тюрьму посадили. Неволя нестойкие мозги совсем набекрень сворачивает. Глупости говорят, что неволей можно исправить. Напугать крепко можно, исправить — никогда. Но и бить заключенного тоже не метод.
По мнению Равиля, в любой игре прежде всего честность требовалась. Ну, какой интерес тебе в крапленые карты или в дутые кости выигрывать? Так, самолюбие потешить. В душе-то ты понимаешь, что играешь нечестно и выигрываешь не головой, а жульничеством. Сколько ни выигрывай, а полного удовлетворения все равно не получишь. Так и с этой Аукалкой дело обстояло. Пресс-хата, и этим все сказано. И какая разница, стукачи подследственного там метелят или нечистая сила достает. Нечестный прием и все тут.
После дежурства он полежал немного в своей каморке, телевизор посмотрел, но настроения ему это не прибавило. Показывали узника совести, бесславно вернувшегося из Фороса, и непроспавшегося его соперника, который вел себя так, словно явку с повинной от политического противника принимал. При взгляде на этот беспредел совсем муторно на душе становилось. А тут, понимаешь, еще и мальчики кровавые в глазах. Ну, не давал Равилю покоя этот молодой самоубийца. Да и сомнения брали, действительно ли это самоубийство? А зачем тогда следы когтей пытались скрыть? И откуда они взялись, эти самые когти?
Полежал Равиль и собрался в город.
Когда на душе неуютно и сомнения тебя терзают, лучше всего со знающим человеком поговорить. Вот Равиль и собрался к мулле съездить. Не то чтобы он верил крепко, скорее вера его была похожа на надежду. Когда Чикатило осудили и он ждал приведения приговора в исполнение, один настырный журналист ему вопрос задал, а верит ли маньяк в Бога? Так Чикатило ответил очень точно: «В Бога? Средне верю. Больше надеюсь». Вот примерно так большинство жителей России и верят — сомневаются, но надеются. Но все-таки поговорить хотелось. И именно со священником. Ведь религия все больше на совесть упирает, к нравственным идеалам зовет.
Трамвай долго и нудно громыхал на стыках, люди входили и выходили, а Равиль все думал о происходящем. И чем больше он о нем думал, тем больше ему это происходящее не нравилось. Страшные вещи происходили в изоляторе, невозможно было с ними согласиться.