Страница 305 из 558
Равиль отвернулся, чтобы не видеть этого бледного мученического ореола вокруг распростертого на столе начинающего темнеть тела. И душу, жалко скрючившуюся над столом, тоже не хотелось видеть.
Но тут на его счастье из кабинета, отвлекая внимание, вышли Гуняев и Бухалов. Майор был весел и покровительственно похлопывал врача по спине, Бухалов казался мрачным и растерянным, на его щеках гулял стыдливый румянец — не иначе в приватной беседе майор напомнил некоторые черновые и нечитаемые страницы из жизни собеседника.
На том и договорились.
Глава четвертая
В нашу жизнь змеей вползает лагерная жизнь и блатная романтика.
Все-таки люди очень похожи на обезьян. А чему удивляться? Раз мы произошли от первоприматов, то и вести себя должны соответственно — подражая и заглядываясь. Все новое кажется невероятно шикарным, хочется, чтобы все было так же и у тебя. Вот, к примеру, еще совсем недавно мы были закрытым обществом. Новые веяния, новое время — раскрылись. И сразу про общечеловеческие ценности заговорили. А все почему? Все потому, что вперед вышел не человек, вперед, разумеется, вышла обезьяна. Она стремится, чтобы все было, как у больших. То, чего у нас не было, кажется таким нужным, таким хорошим, что без него и жить неохота. И мы дружно взялись за дело. Родную речь, которой толком-то и не знали, принялись уснащать иностранными словечками, ныне мы без брокеров, дилеров и киллеров никуда, они стали неотъемлемой частью нашей жизни. Реклама — в полнеба, и обязательно на иностранном языке. Порнуха пошла, только педофилы облизываются и слюной давятся. В художественных фильмах все о’кэй, как в Америке — морды бьют, только скулы хрустят, машины взрывают вместе с небоскребами, братва гуляет красиво и безжалостно, и сами мы словно обезьяны перед зеркалом — вертимся и косо поглядываем на прототипа, а похожи ли?
А раз объявили гражданские свободы, то на сцену сразу же полез уголовник. А как же, нешто мы хуже других людей? Да и Иосиф Виссарионович в этом плане здорово помог — это же надо было додуматься, интеллигентов в тюрьмы за инакомыслие сажать! Удивительно ли, что эти интеллигенты там нахватались ненужного и вредного? И опять в народе проснулась большая и любопытная обезьяна. В нашу жизнь буром полезла лагерная жизнь со всей ее нехитрой философией и атрибутами. По телевизору и радиоприемникам разухабисто гремят «Мурки» и «Гоп-стопы», жизнь пошла исключительно по понятиям, нашу речь переполняет блатной жаргон, да и сама страна похожа на лагерь с его натуробменом и шагом влево-вправо. Даже демократия у нас больше похожа на лагерный режим — наверху паханы, рядом с ними шестерки-блюдолизы, начальник лагеря справедлив и демократичен, обещает всех в сортире мочить. О Государственной думе и говорить не приходится — едва ли не каждый шестой судим за какое-нибудь преступление или готовится за него сесть, но пока по возможности прикрывается депутатской неприкосновенностью, а уж изъясняются они так, что только посидевший срок в лагере их понять может. Рассуждают о понятиях, играют на понтах, пальцы веером, то их заказывают, а иной раз и мочат, то в непонятки играют. Дошло до того, что в Государственной думе свои «чушки», как в лагере, объявились. А про петухов и говорить не приходится, только если они в лагере изгоями числятся, то в думе ходят в авторитетах, пальцы гнут и кукарекают громче всех.
Тюрьма мироподобна — говаривал Солженицын. Все, что происходит в большом мире, неизбежно находит свое отражение в мире лагерном — ведь состоит он из тех же людей, что и вольное общество, только свобода передвижения у них временно и пространственно ограничена.
У Равиля на этот счет была своя теория. Да не тюрьма, уважаемый Александр Исаевич, это мир построен по образу и подобию тюрьмы. Свобода передвижения ограничена у всех. Только один не смеет переступить колючую проволоку и сигнальную охранную систему «Роза», другой ограничен своим городом или селом, у третьего свобода перемещения заканчивается у спиралей Бруно и полосатых шлагбаумов границы, а четвертый свободно перемещается по всей Земле, но бессилен шагнуть за ее пределы. Если уж честно говорить, то первый человек на Земле тоже узником был в Эдеме, шаг влево, шаг вправо, запретные плоды и все такое. Изгнание выглядело освобождением. Только Адам, как всякий узник, уже привык к своему закрытому маленькому мирку, а потому боялся воли.
А если мир подобен тюрьме, то кто и с кого берет пример?
И еще одно наблюдение сделал Равиль. В жизнь свободных людей неотвратимо входили лагерные понятия.
В последнее время общество вообще жило не по законам, а по понятиям. И разговаривать оно уже начало на лагерном жаргоне. А что означало одно — лагерь неудержимо надвигался на свободное общество, и общество в этом единоборстве проигрывало. Поэтому Равиль считал, что жизнь ставит в лагере эксперимент, и в случае успеха распространяет лагерные уложения на все общество.
И еще он считал, что в любой нации есть свои активные элементы, способные на решительные действия. Вот зеки именно таким элементом и были. Возьмем, к примеру, неандертальцев и кроманьонцев. Вторые были более активными, вот и сжили они неандертальцев с лица земли. И зеки были куда более способны на активные действия, чем, скажем, спившийся комбайнер из какой-нибудь Курбановки, который уже и по бабам не ходил, ему все заменял стакан «портвейна» или прочей бурды. Конечно, зеки тоже пили, но они хоть изредка сидели в своей тюрьме, где к ним приходили минуты просветления. А тракторист безвылазно пахал в своей Курбановке, где светлых минут и отдыха от спиртного не предвиделось. Был лишь каторжный труд на благо неведомого того парня, а плоды этого труда хранились в не менее неведомых закромах.
Неудивительно, что и на воле лагерная философия одерживала постоянные победы, медленно превращая мир в большое подобие лагеря.
Разговаривать уже начали исключительно на фене, для тех, кто ее не знал и потому пользовался обычной речью, уже выпускались бесчисленные словари воровского жаргона, которые на полках в книжных магазинах стояли рядом со словарями Даля и Ожегова.
Однажды во время одной из своих вылазок в город Равиль сам слышал разговор двух детишек в песочнице, устроенной в городском саду. Детишки играли в банкира и бизнесмена.
— Ты это... кредит мне давай, — говорил деловитый бизнесмен, подтягивая трусики. — У меня партия говядины из Англии намечается.
— Не дам, — тоненько возражал банкир, лепя куличи из песка. — Там коровки болеют, у них бешенство, они людей кусают!