Страница 304 из 558
А вот это уже было неприятным занятием. Равиль никогда слез не любил, а в этом случае слез и угроз обещало быть более чем достаточно. И не объяснишь людям, что сам он на себя руки наложил, михрютка этот дурной. Раз в тюрьме умер, значит — убили. И оно в какой-то мере было верным, это мнение. По своей воле в тюрьму не попадают, нет таких дураков, которые бы добровольно в камеру садились. Да и если честно, то Равиль в самоубийство не очень-то верил. Дадут заключение, что заключенный самостоятельно кони двинул, а потом глядишь — у него заточка или перо из бока торчало. Настроение у Равиля и так было неважным, а теперь и вовсе упало до самого отрицательною предела.
Через тюремный двор он шел неторопливо в надежде, что за это время и без него обойдутся.
Не обошлись.
Когда Равиль спустился в подвал, служивший тюремной больничке моргом, покончивший с собой заключенный лежал на длинном столе из дюралюминия, и около него хлопотали два смурных зека из обслуги. Ну, правильно, кому же еще покойника после всех неприятных процедур одевать. Одним резать, другим — одевать, третьим — от убитых горем и ненавистью родственников отбиваться.
Над столом с покойником парила унылая душа. Тоже верно, радоваться было абсолютно нечему, разве что... освобождению. Только ведь рано или поздно мы все освободимся. Как писал великий поэт, все в землю ляжем, все прахом будем. Обычно души были серо-серебристого цвета. Как пепел. А эта казалась мутно-серой. Душа заметила взгляд Равиля и поняла, что тот ее видит. Она еще больше помрачнела, как-то скукожилась и развела дымным подобием рук, словно говоря, видишь, как оно бывает?
У входа стояло несколько оперативников СИЗО и врач Бухалов в несвежем белом халате. Оперативники что-то втолковывали врачу, известному пьянице и прогульщику, у него даже фамилия соответствовала ежедневному поведению. Врач, как лошадь, мотал длинногривой головой, и на круглом пухлом его лице гуляли скука и презрение. Отлично он понимал, что сейчас оперативники целиком и полностью зависят от него — как напишет свое заключение, так оно все и будет. Но и врачу не хотелось подставляться — проведут независимой комиссией повторное вскрытие, кто тогда будет отдуваться? Майор Гуняев? Пушкин? Врачу, дорогие мои, придется отвечать по всей строгости советских законов. Еще неизвестно, как оно все обернется. ГКЧП, судя по всему, медвежьей рукавицей накрылось, его руководители скоро сами по тюрьмам скитаться будут. А новая власть всегда землю роет. Тем более что случилось такое поганое дело.
— Да какое там повторное вскрытие, — страдальчески вздыхая, говорил сиплым тенором майор Гуняев. — Эти самые ГКЧП приходят и уходят, а органы остаются. Сколько за последние годы генсеков уже в ящик сыграло, так ведь ничего и не случилось. Как жили, так и будем жить. Да от тебя что, невозможного требуют? Ты только следы когтей в заключении не указывай, скажем, что посмертные повреждения. Условий у нас в морге не было. А гистологии никто и не потребует, поэтому за серу и беспокоиться не надо. Не найдут в организме серы или ее соединений. Так?
— Так-то оно так, — соглашался Бухалов, похрустывая суставами пальцев.
— А уж мы-то проставимся, — привел решающий довод майор. — Заключение с тебя, а стол, как водится, с нас. У меня друг бракуша, он осетринки привезет, кашки черной, такой пир устроим в Соловьиной роще! Годится?
— Годится-то оно годится, — тянул Бухалов, и лицо у него было страдальческим. Врачу сразу всего хотелось — и рыбку съесть, и на... ага. Говорят, что и к этому у Бухалова тяга была, поговаривали в тюрьме о его, мягко говоря, несанкционированных контактах с заключенными из определенных групп риска.
Если бы в тюрьме имелся свой тотализатор, Равиль бы смело поставил сто против одного, что Бухалов все-таки нужный акт напишет. Выторгует у оперативников максимум возможного и напишет. На контролеров они внимания не обращали, это для них были люди второго, а то и третьего сорта. Большинство контролеров и водочкой в зоне приторговывали и малявы на волю передавали, находились и такие, что проносили в зону «черняшку», но это уже законченные были, они сами одной ногой в зоне стояли. Она их не пугала. Ну, во-первых, человека, который две трети своей жизни за колючей проволокой по собственной инициативе проводит, тюрьмой не испугаешь. А во-вторых, все знали, что их в простую зону не отправят, не положено. Для таких, как они, особая зона, ментовская имелась. Правда, поговаривали, что и там не сахар, но сидеть там было спокойнее, никто тебя под шконку не загонит и не опустит по полной программе, разве что на парашу посадить могут, но это уж неизбежное зло, с которым можно было мириться. Опера же все про всех знали, а компрматериалы вещь такая — всегда можно в нужный момент на свет извлечь и взять раба божьего за холку, грозно вопрошая: грешен?
Бухалов, как и полагается жулику, которого несложно уговорить, светился разноцветно, но в этом разноцветье преобладал неопределенный цвет, словно по ветру трепетали вылинявшие за лето трусы. Майора Гуняева окружал бурый ореол, указывающий, что от майора можно ожидать всякого. За себя радея, никого майор не пожалеет, а оправдываться будет тем, что добросовестно выполнял свой служебный долг и еще — ненавистью к бандитам всех мастей, хотя, судя по ореолу, не работай он в тюрьме, то, скорее бы всего, он в ней сидел. И в отличие от многих — за дело.
По-видимому, соглашение уже было близко. Бухалов и майор Гуняев удалились в кабинет врача и оттуда доносились голоса — бубнящий Бухалова и настойчивый, наседающий тенорок Гуняева.
Покойник лежал на столе голый, и сейчас было видно, что это еще совсем мальчишка, только оперяться начал. Лицо у него было спокойным и немного удивленным, а на левом боку уже проступили темные трупные пятна. Равиль вдруг подумал, что трудно было пацану уходить из жизни, которой тот еще толком не видел. Он подошел ближе, с жалостью поглядывая на голый и гладкий заострившийся подбородок, а потом вдруг заметил, что ореол, окружающий самоубийцу, еще не совсем развеялся. Чистый он был, светлый, и это указывало, что бывший подозреваемый и в самом деле не виновен ни в чем, по ошибке попал, а уж тем более по великой ошибке его прессовать начали, добиваясь показаний.
И это было печальней всего. Равиль вдруг ощутил, как что-то резануло в груди — осторожно, словно покусывая и пробуя сердце на излом, это что-то сжало сердце в своей шершавой пятерне, подержало несколько секунд, показывая себя хозяином положения, и отпустило. Не должно такого было быть, просто не должно.