Страница 298 из 558
Паустовский души Николаева не видел, поэтому отсутствием аппетита не страдал. Лихо опрокинув в себя дозу из алюминиевой кружки, он долго и со вкусом нюхал кусочек черного хлеба. Потом с сожалением глянул на Равиля и соорудил себе бутерброд из кусочка черного хлеба, нескольких кусочков сала, половины картофелины и разрезанного вдоль огурца. В два приема расправившись с бутербродом, Паустовский облизал пальцы и удовлетворенно раскинулся на стуле.
— Господь ножками протопал, — ласково улыбнулся он.
Родом прапорщик был с Хопра. Откуда у него взялась столь непривычная для казаков фамилия, Паустовский и сам не знал. Казацкое происхождение прапорщика проявлялось в его характере, который у Паустовского был вспыльчивым и бесшабашным, одно только употребление водки на дежурстве само за себя говорило. Еще прапорщик разговаривал на особом диалекте, который с непривычки понять было трудно. Ну, сами посудите, как понять человека, который мужские туфли называет «чириками», в привычных словах ставит неожиданные ударения и использует мягкий знак и говорит «огурьцы», «соньце», а привычные существительные среднего рода называет в мужском. Такая речь была утомительной для слуха и требовала перевода.
— У мяня тещя — чистое золотко, — поднимал вверх корявый палец прапорщик. — Огурьцы сОлить, язык сглотишь. А капустку сОлить! Яблок положит, они хрумтять! Вкуснотишща!
Правда, последнее время городская жизнь стала оказывать на Паустовского видимое влияние — речь его стала глаже, фрикативное «г» приглушеннее, да и в словах появился больший смысл.
Отчаявшись напакостить Равилю, душа Николаева сейчас бабочкой кружила вокруг Паустовского. Ей самой выпить хотелось, но по причине бесплотности это было невозможно. Вот она и старалась. Время от времени душа влетала прапорщику в одно ухо, а вылетала из другого. Таким образом она пыталась вызвать у казака тошноту и головную боль, но зря только силы тратила — Паустовский потянулся за бутылкой, плеснул в кружку, поднял ее над столом.
— Ну, вздрогнем!
В программе еще оставалось распевание казачьих песен. Паустовский утверждал, что казаки песен не поют, они их играют, но, по мнению Равиля, особой разницы между пением и игранием не было — прапорщик ревел, как медведь по весне. Голос у него был, а слух отсутствовал. Поэтому на Окуджаву или Митяева прапорщик явно не тянул. И до солистов из Большого казачьего хора он точно недотягивал. А, собственно, этим многие страдают. Каждый, как выпьет, считает, что голос у него не хуже, чем у Карузо, а слух — как у Паганини. Достаточно побывать в хорошей компании, где стопки не считают, а водку не меряют.
Между тем прапорщик вздрогнул, ритуально понюхал хлеб и закусил своими «огурьчатами». Лик вьющегося вокруг него Николаева казался усталым. Видно было, что душе убийцы уже надоели бесплодные попытки сделать прапорщику что-то нехорошее.
— Степаныч, — неожиданно для самого себя спросил Равиль. — А как ты-то в тюрьму попал?
Паустовский не обиделся, а, скорее всего, двусмысленность вопроса до него просто не дошла.
— А я в конвойном полку срочную служил, — сказал он, кружа над ломтиками сальца растопыренными пальцами. — Пошел на дембель, бравый такой, с полной показухой на груди, дома недельку покрутился, — а оно мне надо, говна за коровами убирать или на комбайне до седьмого пота корячиться? Ну, и вернулся в Царицын. А тут своих хлопцев хватает. Куда пойти? А идти надо туда, где знаешь, что делать. А я охранять умел. Ну, значит, прямая дорога мне сюда и вышла. Потом оженился, двоих спиногрызов нарожал — так оно все и пошло.
Он посидел немного, задумчиво заглянул в кружку. Сделал движение к полупустой бутылке, но остановился.
— Я вот гляжу на тябя, — сказал он. — Парень ты видный, весь при мышце, а живешь неправильно. Нет, ты не думай, я твоей веры не трогаю, сам иной раз в Бога верю. Но ты ведь как влез за колючку, так из нее и не вылазишь. Неправильно это. Мужик должен семьей обзавестись, дятишками, а ты вроде пожизненный срок получил. Никакого хода у тябя нету. Энти ладно. Они за дело сидять, ты-то за какой хрен мучаешься? Ведь сам мучаешься, начальство тябя не заставляить.
Равиль промолчал. Бесполезно было Паустовскому объяснять, что вся жизнь тюрьма, а люди на ней вечные заключенные. Не понял бы его прапорщик. Покрутил бы пальцем у виска — хороший ты человек, татарин, да с завихрениями мозговыми.
Взял картофелину. Она была еще теплая.
— Маслица бы к ней, — сказал Равиль.
— Я масл горчичный люблю, — оживился Паустовский. — Он душистей и слаще.
Бесплотный упырь уселся на край стола. Умаялся, бедолага, и безрезультатно — прапорщик опять плеснул водки в кружку. Бросив на него ненавидящий взгляд, душа убийцы Николаева сгорбилась, съежилась и медленно просочилась через прикрытую дверь. Отправилась, наверное, путешествовать по этажам. Путешествовать и пакостить по мере возможностей. Как именно и кому, Равиль абсолютно не интересовался. Главное — от него отвязался. Сказано, берегись духов, если не хочешь на неприятности нарваться. С одной стороны, он вроде бы и бесплотный, а с другой стороны, от таких козлов столько гадостей нахвататься можно, мало не покажется. Говорят, что хорошо им молока по утрам наливать — искупаются, чище будут. Только Равиль этому не особенно верил, это ведь как повернется, а таких душегубов, как Николаев, их и ацетоном или «белизной» полощи, все равно светлее не будут. Черного кобеля хрен отмоешь добела.
Паустовский еще раз согрел душу ста граммами, сделал озабоченный вид и посмотрел на часы:
— Слышь, Равиль, ты бы прогулялся по этажу, время такое — лишний раз приглядеть не мешает.
И тут же возник упырь на краю стола, проявился и сморщился, торопливо кивая седенькой головой и кривя морду в гнусной ухмылке, — пора, брат, пора! Кто внимателен, у того и прикуп.