Страница 213 из 558
Когда пришла мать, мальчик заторопился открывать двери. И тогда он, Сталин, остановил его и ударил по щеке. Мальчик обиженно заплакал, а он, Сталин, сказал ему: «Не плачь, Миша. Лучше навсегда запомни — в этот день с тобой разговаривал Сталин». Таков был старый обычай: если князь посещал семью простого крестьянина, отец звал старшего сына и давал ему пощечину, чтобы тот навсегда запомнил день, когда их дом посетил князь. Теперь Сталин со стыдом вспоминал этот удар. Он стал больше чем князем.
Он стал Богом. От его решений зависят судьбы вопящих внизу людей. Он снова покосился на Тухачевского. Еще вчера тот чувствовал себя Бонапартом. А теперь, варшавский полководец, почувствуй себя будущим узником острова Святой Елены. Только тебя не отправят в лагерь. Никогда не отправят. Нет ничего слаще для мужчины, чем раздавить своего врага, а после этого выпить бокал хорошего вина. И товарищ Сталин выпьет свой бокал хорошего вина.
Сталин посмотрел вниз. Миновав Мавзолей, колонна людей с транспарантами разделялась на три многоголосых ручья, словно кто-то внизу сортировал людей по совершенным ими грехам — одни прямо с площади отправлялись на небеса, другие — в сибирские и северные лагеря, третьи оставались, потому что в любые времена, при любых потрясениях мира просто необходимо, чтобы оставался кто-то восторженно аплодирующий Богу своей судьбы, чтобы кто-то кричал: «Слава товарищу Сталину! Слава великому вождю советского народа!»
И тогда было радостно слышать, как все эти крики, приветствующие своего Бога, заглушает троекратный рев идущей в небо толпы:
— Урааа! Ураааа! Ураааа!
3. Бог разрушения — Шива
Цель была закрыта облаками.
Ничего страшного в этом не было — штурман подтвердил, что они находятся над расчетной точкой, и бомба ушла бы на цель, но ученая братия приказала, чтобы взрыв был заснят на кинопленку, а командование подтвердило эту просьбу категоричным приказом.
Чертыхнувшись в душе, командир приказал штурману рассчитать выход на запасную цель. Все расчеты были произведены еще на земле, в воздухе требовалось только внести корректировку в полет самолета, и штурман это сделал быстро и хорошо.
И снова самолет рвал парусину небес, а внизу колыхались серебристо-белые облака, похожие на снежные горы.
— Войдем в историю, — весело сказал командир.
— Войдем, сэр, — согласился штурман. — Только учтите, каждая ваша фраза становится исторической. Следите за речью, сэр!
— Ерунда, — командир корабля беспечно махнул рукой. — Подправим на земле.
Теперь солнце светило слева и надо было более внимательно следить за воздухом — истребители противника любили подкрадываться к своей жертве именно со стороны солнца. Правда, у джапов истребителей почти не осталось, и возможность нападения на бомбардировщик выглядела крайне незначительной, но именно в этом крылась дополнительная опасность — беспечность могла привести к гибели самолета в результате случайной атаки.
Бочкообразное устройство в бомбовом отсеке самолета походило на почку или, скорее, на бутон, из которого предстояло родиться огненному цветку разрушения.
— А вы поэт, сэр! — сказал штурман, проверяя правильность курса, которым летел их самолет.
Самолет летел правильно.
— Пилоты всегда любят поэзию, — возразил командир экипажа и, подтверждая свой спорный тезис, продекламировал:
Between the protency
and the existence
Between the essince
and the descent
Fall the shadow
from Thine in the Kingdom...
{42}
— Элиот, — узнал штурман. — Томас Стернз Элиот.
Второй пилот жевал яблоко.
— Знаете, парни, — сказал он мечтательно, — когда все кончится, я приеду в этот город и трахну самую симпатичную японочку. Что-то в этом есть — трахнуть девочку из города, который ты когда-то бомбил. Правда, что есть очень миленькие японочки?
— Правда, — сказал штурман. — Разве ты не видел их в Нью-Йорке?
— Не-а, — сказал второй пилот. — Я из Техаса, там у нас такого добра не водится.
Штурман озабоченно посмотрел на часы.
— Будем над целью через шесть минут, — сказал он. — А облачность прежняя. Что мы будем делать, если и над этой целью висят облака?
— Вернемся на базу, — сказал командир бомбардировщика.
— С этой гадостью на борту? — штурман пожал плечами. — Было бы куда спокойней, если бы бомбовой отсек был забит гремучими змеями. Может, сбросим ее в океан?
— Тогда нас сбросят в Синг-Синг, — усмехнулся командир. — На эту штуку, говорят, денег затратили больше, чем на всю первую мировую войну.
В облачном покрове появились большие прорехи и стали видны отблескивающие водой прямоугольники рисовых полей.
— Кажется, нам повезло, — сказал командир. — Где мы, штурман?
— Минуточку, сэр! — штурман склонился над картой. — Мы выходим на цель! — почти торжественно объявил он.
Облака закончились. Бомбардировщик словно серебристая игла сшивал длинным белым стежком инверсионного следа два голубых куска небесной парусины. Прямо по курсу самолета спичечными коробками домов стелился раскинувшийся вокруг морской бухты город.
— Вышли на цель, — доложил штурман. — Очень удачно, сэр, бомбу отнесет ветром на город.
— Стрелки?! — рявкнул командир.
— Да, сэр! — отозвались по внутренней связи стрелки.
— Крутите головами, ребята, — приказал командир. — Да поможет нам Бог, если вы не заметите истребителя джапов.
— Штурман!
— Слушаю, сэр! — с необходимой в работе почтительностью доложил штурман.
— Включай камеры! — приказал командир. — Начинай отсчет!
Бомба, похожая на черного толстяка, лишенного рук и ног, но со странным сомбреро стабилизатора на голове, устремилась вниз. Мелькнул алый конус вытяжного парашюта, серебряно развернулось длинное белое полотнище, и вскоре черный неподвижный парашютист закачался под белым куполом, устремляясь к земле. Вокруг бомбардировщика вспыхивали белые пушистые комочки разрывов зенитных снарядов, но по таинственному парашютисту джапы не стреляли — то ли надеялись взять его живым, то ли просто не верили в наглость американца — спрыгнуть с самолета днем, на виду у населения всего неприятельского города, мог только идиот или парламентер.
— Отсчет! — загремел командир, направляя машину в сторону от города. — Всем надеть темные очки!
— Пять... четыре... три... два... один... Зеро! — ликующе заорал штурман.