Страница 212 из 558
РОЖДЕНИЕ БОГОВ
1. Бог воины — Темучин
И когда он взошел на курган и увидел разноцветные толпы всадников у его подножья, душа его наполнилась странной гордостью — ведь всадники подчинялись ему, и весь завоеванный ими мир был его; и этот холм, на котором восседал он на гордом вороном жеребце под коряво раскинувшим ветви карагачом был сосредоточием мира, центром той вселенной, которая принадлежала не себе и не жившим в ней людям, а крошечному племени, ранее никогда не знавшему власти ни над кем, кроме лошадей и баранов, пасшихся на изумрудной траве среди бирюзовых рек холмистой и суровой страны, еще не имеющей настоящего названия.
Грубые воины в грубых одеждах, коренастые, корявые, с нескладной речью, пропахшие кумысной вонью ночных пьянок, конским потом бесконечных переходов, хранящие в переметных сумах ячменные лепешки вперемешку с медными дирхемами и золотыми динарами, награбленными в кровавых походах, они стояли перед ним неровным строем, готовые донести его слова до Последнего Моря и омочить в соленых водах копыта своих коней. Они ждали его слова; они знали, что многим из них предстоит умереть далеко от родного очага в заснеженных просторах скифских степей, в развалинах урусских городов, в непроходимых болотах неведомых стран, в схватках с рогатыми рыцарями в раскрашенных латах и просто от болезней, подхваченных в чужих землях; знали, но не боялись этого, потому что каждый верил в свое бессмертие и удачу.
Тумен за туменом они составили тьму, которой предстояло пройти по Азии, оставляя за собой разрушенные города и казавшиеся неприступными крепости, изнасилованных женщин и убитых детей, пронестись над непокорными народами черной тучей, чтобы утвердить на все времена память о своем великом Повелителе.
Чингисхан смотрел на свое войско, и колкие льдинки шуршаще вонзались в парчу его халата; великому кагану было видно, как вырывается белый пар из ноздрей всадников и лошадей; мир подчинялся простым законам и оттого был понятен всем собравшимся у холма.
Медленно поднялись на холм великие и непобедимые полководцы Джэбэ и Субудай. Они шли тяжело, вминая снег острыми каблуками вышитых китайских сапог, и ветер развевал полы их халатов, и звенела пурга о ножны коротких арабских мечей.
Чингисхан смотрел на них, приближающихся с низко склоненными в знак верности головами, и в смешливом прищуре его глаз было знание законов человеческого бытия, где властвовали законы крови и той вечной пирамиды, на вершине которой всегда находится только один человек. Только один. И сегодня им являлся он, Темучин, — властитель, прошедший от колодок бесправного раба до всесилия избранного курултаем кагана.
Он мог бы сказать им: «Тысяча лет пройдет, поколения сменятся, будут другие властители, но никогда, слышите вы, никогда не найдете вы другого Чингисхана, не будет другого кагана, равного мудростью и справедливостью вашему Повелителю».
Он мог бы сказать им это. Но не сказал. В этот раз не сказал. Не сказал, потому что видел отсюда, с вершины холма будущий расцвет и славу Орды, но видел и падение великой империи монголов, протянувшейся от океана до океана с севера на юг и от океана до океана с востока на запад, он видел потомков великих воинов, обратившихся в скотоводов, видел возвышение когда-то покоренных народов, но промолчал он не потому.
Мир лежит на ладонях победителя лишь тогда, когда воин не сомневается в своей победе, если он решителен и неутомим, если не боится поражений и стремится к победе, и для этого полководцы должны себя чувствовать не менее великими, чем их каган.
Тот, кто уверовал в Бога и его могущество, должен сам уподобиться Богу. Только ставший Богом может рассчитывать на бессмертие, в противном случае ему предстоит обратиться в горстку праха.
Полководцы поднялись на холм, стали рядом с восседающим на жеребце каганом, взялись за стремена и обратили лица к волнующейся внизу орде.
И воины, выхватив из ножен остроконечные кривые сабли и приветствуя Повелителя Вселенной, своего нового Бога, вольного в их смерти и жизни, дарующего славу или позор, нищету или богатство, хрипло и простуженно троекратно проревели:
— Кху! Кху! Кху!
2. Бог судьбы — Коба
Он смотрел с тем же хмурым хитроватым прищуром, что и его гигантский портрет, висящий на красной кирпичной стене Музея Революции.
Каждую годовщину Октября он поднимался с членами Политбюро на Мавзолей и приветствовал идущие мимо него толпы.
Глядя на разгоряченные лица идущих внизу, на плакаты и портреты, мелькающие в тысячеголосой пятнистой змее колонны, он чувствовал себя вождем, не уступающим Ленину. Ленина он уважал. Более того, он любил Владимира Ильича, он ощущал его тенью, которую отбрасывал сам. Прошлое — это тень, которая отбрасывается Настоящим. Он усмехнулся в усы своим мыслям, и толпа на площади радостно взревела, чутко уловив улыбку вождя.
Колонны проходили мимо Мавзолея, и уносились в серые небеса гигантские гирлянды разноцветных шаров. Рядом с Мавзолеем под сенью голубых елей стояли те, кому еще не настало время подняться на главную трибуну страны. Большинству этот срок не наступит никогда.
Он искоса посмотрел на стоящих по левую сторону трибуны военных руководителей. Михаил Тухачевский в маршальской шинели и фуражке, не скрывающей покрасневшие замерзшие уши, стоял в одиночестве. Словно от него уже исходил запах смерти, заставляющий всех избегать опального наркома. От этого его обреченность казалась совсем явной. Маршал все понимал — это было видно по его необычной сутулости и морожено застывшему взгляду, невидяще вперившемуся в кричащих внизу людей.
Что он вспоминал? Перебирал допущенные им ошибки? Или вновь переживал радостные дни своего былого величия?
Сталин снова усмехнулся и поприветствовал проходящих внизу людей взмахом руки в перчатке. Толпа восторженно закричала, крики словно разноцветные голуби забились над площадью, отражаясь от стен Кремля, окон ГУМа, изразцово украшенных куполов собора Василия Блаженного и Музея Революции.
Толпа... Она поднимает нас до самых высот власти и думает, что может так же легко сбросить нас с достигнутых высот. Из князей — в грязь! Сталин неожиданно вспомнил, как когда-то он скрывался в доме Кахи Санадзе. Тогда он находился на нелегальном положении. Оставшись с девятилетним сыном хозяина Мишей, он долго рассказывал ему о светлом мире коммунистического будущего.