Страница 155 из 558
Алексея Донцова арестовывают. На допросах Алексей рассказывает следователю о том, что с ним происходит. Следователь не верит ему, считая историю Донцова ложью, которую гитлеровский пособник выдумал, чтобы уйти от ответственности. Однако назначенная психиатрическая экспертиза подтверждает историю Донцова, более того — психиатрам удается идентифицировать личность фашиста — им оказывается военный преступник фон Остерманн, разыскиваемый за организацию массовых расстрелов населения в Белоруссии.
Интересен диалог высокопоставленных чинов МГБ, состоявшийся при обсуждении ситуации. Один предлагает судить и расстрелять фон Остерманна, считая Алексея Донцова еще одной жертвой фашизма.
Второй, более мудрый, категорически возражает, говоря о том, что Донцову нужно дать шанс. «Он ведь русский человек! Он обязательно найдет выход и победит этого фашистского пса. Он не может ему проиграть. Он же наш, советский!»
И Донцов находит достойный выход — он кончает жизнь самоубийством. Уже проиграв немцу, отдав тому контроль над своим телом, в одну из ремиссий сознания Донцов достает трофейный «вальтер» и стреляет себе — себе? — нет, он стреляет в висок торжествующего немца — чтобы одержать победу уже после почти проигранного сражения.
Страшны и захватывающи переживания умирающих сознаний, которые и перед тем, как угаснуть, обжигают друг друга испепеляющей ненавистью. Немец уходит из жизни со страхом и истерикой.
Донцов уходит достойно. Немец укоряет его, кричит, что они могли бы сосуществовать, разделив контроль над телом. Донцов возражает ему: «Нет, в русском теле никогда не будет жить нацистский червь, его место в земле». «Но мы могли бы жить!» — кричит умирающий немец. Донцов отвечает: «Я знаю, за что умираю. Нельзя, чтобы по земле ходили звери, пытавшиеся сделать рабами свободных людей. А ты? Ради чего ты цепляешься за свою вонючую и никому ненужную жизнь?» И в ответ ощущает лишь страх и ужас гаснущего сознания уходящего в небытие немца.
Неудивительно, что эта фантастическая повесть была удостоена Сталинской премии 2-й степени. К литературе И. В. Сталин всегда имел политический подход. Фантастическая повесть была верной политически. Советский человек не мог не победить фашиста, даже если тот являлся его сожителем по телу. Пусть ценой собственной жизни — другого выхода И. В. Сталин не признавал. Метафизические и психологические детали повествования вождя советского народа не интересовали.
Я же, читая обнаруженную в школьной библиотеке повесть, впервые задумался о том, что такое человеческая душа, и понял — умирающему человеку идеология чужда. Читая последние страницы повести, я почувствовал весь ужас физического смерти и понял, что ощущает человек, переступая порог, за которым вечная тьма и падение в уже несуществующую пустоту.
Возможно, что главные российские идеологи, прочитав повесть, ощутили то же самое, потому что, однажды напечатанная и награжденная, она уже больше никогда не переиздавалась.
ДРАКОНЫ ТЬМЫ
Ночной Берлин военного времени.
Серо-коричневые черепа зданий скалятся из тьмы на случайных прохожих. Звездное небо в перехлестах прожекторных лучей. В лучах тушами фантастических китов высвечиваются аэростаты. Где-то над ними среди разрывов зенитных снарядов пляшут огненные валькирии. Цветут липы Унтер ден Линден. По чистому асфальту грохочут сапогами ночные патрули.
В небольшом особняке на Кенепингштрассе догорает в камине огонь. По подернутым сизым пеплом черно-багровым поленьям бродят голубоватые огоньки. Горят три свечи, и светомаскировочные шторы приподняты. С небесной высоты три горящие свечи не разглядеть и валькириям.
Двое ведут неторопливую беседу.
— И все-таки фюрер напрасно затеял эту экспансию на восток. Еще Бисмарк предостерегал немцев от войны с ними. Он говорил, что неразумно дразнить русского медведя в его берлоге.
— Война была неизбежна, Рейнике, — отозвался хозяин кабинета, разбивая угли каминными щипцами. Вокруг разгоревшихся поленьев закружились веселые мухи искр. — Арийцы должны возвратиться к истокам и достичь Тибета и Гоби. А сделать это, не опрокинув армии Сталина, просто невозможно.
— Фюрер уповает на мудрецов Шамбалы, — сказал Рейнике. — Он слишком много внимания уделяет оккультизму и магии.
— Фюрер уповает лишь па себя, — возразил собеседник. — А оккультизм и магия — это суть национал-социализма. АНЕНЭРБЕ — не институт, это философия рейха.
Кстати, Генрих, что за военные расположились в бывших ремовских казармах? Внешне они напоминают выходцев из Индии, но ходят в немецкой форме без знаков различия.
— Это тибетцы, — хозяин кабинета неторопливо поднялся, прошел к смутно виднеющейся в полутьме горке и щелкнул замком. — Хотите выпить, Рейнике? Есть неплохое рейнское. Или вы предпочитаете коньяк? Французский? Испанский?
— Лучше испанский. — Гость подержал в руке маленькую золоченую рюмку, в янтарной глубине которой жил огнедышащий дракон. — Вы говорите — оккультизм?
— Говорить об этом вслух не рекомендуется, — сказал хозяин, наливая себе. — Дело не в Германии и не в человеке в зеленых перчатках, дело в фюрере. Он верит, что именно ему дано приблизить человечество к шарниру времен. Он истово верит в это. Национал-социализм есть магия плюс танковые бригады.
— Танковые бригады нетрудно сжечь.
— Тогда остается магия.
— Магия не более действенна, чем танковые бригады.
— Магия — это страшная реальность, чаще всего приходящая во тьме, — сказал хозяин особняка. — Тибетские вдохновители останутся в своей Шамбале, уверовавшие сложат кости на развалинах рейха. Вдумайтесь, Рейнике, сожгли тысячи евреев и цыган и — что? Рейх стал богаче? Выиграли маги, которые правят нами из мрака.
— И фюрер не более как марионетка, дергающаяся в чьей-то умелой руке?
— Нет, — сказал Генрих. — Он мнит себя имперским магом. Он сказал Раушингу, что национал-социалистическая революция — это окончательный этап, который ведет к прекращению хода истории. «Никто не представляет себе моих намерений, — сказал он Раушингу. — Будет заложено грандиозное здание, и фундамент его будет выложен еще до моей смерти. Мы у шарнира времени. На планете произойдет переворот, которого вы, непосвященные, не в силах понять. Это больше, чем рождение новой религии». Как вы думаете, Рейнике, что он имел в виду?
— Пожалуй, я послушаю вас.