Страница 151 из 558
Прежде чем вертухаи добежали до него, саркастическая улыбка уступила место боли. Стены тюрьмы раздвинулись, и он стал свободен. Привыкший проливать чужую кровь, Савинков расстался с жизнью так же легко, как когда-то отнимал ее у других.
Страшно, до кровавого прикуса страшно, не имея сострадания, пытаться играть на чужой душе.
Это все равно как, не имея слуха, попытаться научиться играть на флейте.
Лучше разбить ее сразу, чем держать в шкафу, надеясь, что когда-нибудь она тебе пригодится.
Но возможно, что это всего лишь точка зрения ставшей ненужной флейты.
БОГ И МАТРОС
— Мы победили, — упрямо сказал Железняк. — Мы не могли не победить!
— Вы проиграли, — печально отозвался Бог. — Вы думали, что следуете за Глашатаем, тогда как на самом деле покорно следовали за Крысоловом. Тебе повезло — ты умер на бронепоезде и ты не увидел того, что было потом.
— Но цель была благородной! — вскричал Железняк.
— Благородство — понятие внеклассовое, — мягко сказал Бог. — В кровавой драке не бывает правых — все виноваты одинаково. Но судят победителя, о бесчинствах побежденного обычно забывают, ведь побежденный всегда вызывает жалость.
— В чем же была ошибка?
— Ошибки не было, — сказал Бог. — Все было неизбежным, матрос. Победи другая сторона, ужасов было бы не меньше, ведь победителем движет ненависть к врагу, а в этом случае не до игры в благородство.
— Значит, все надо начинать сначала? — поднял голову Железняк. — Но ведь дворцы разрушены, хижинам подарен мир. Мы сорвали головы красноречивым кесарям прошлого. Почему же мы проиграли?
— Потому что вы все спутали, — грустно улыбнулся Бог. — Вы заменили Братство кумовством, Дружбу — полезными знакомствами, Равенство — звонками по телефону, Общность — лагерной философией одиночек. Вы все испохабили, и мир стал непригоден к дальнейшему использованию его человеком.
В нем невозможно выжить бескорыстному герою. Вы поклонялись, сами того не зная, Христу, а исповедовали ненависть.
— Мы проиграли, — опустив голову, сказал Железняк. — Мы проиграли!
— Именно так, — согласился Бог и посмотрел на сполохи зарниц между сонным небом и неистовой землей. В воздухе пахло будущей грозой, и спокойствие мира никого не могло обмануть. Была передышка. Всего лишь передышка, чтобы подвести итоги.
— И нет никаких оправданий? — спросил Железняк.
— Победители не нуждаются в оправданиях, — терпеливо объяснил Бог. — Побежденным же оправдываться не в чем — ведь они проиграли.
А итоги... Их обычно подводят не для того, чтобы найти оправдания. Их подводят для того, чтобы знать, каким будет следующий шаг.
— Ты меня отпустишь? — с надеждой поднял голову матрос.
— Не сейчас, — сказал Бог. — Не пришло время. Все придется начинать сначала, а ты не готов.
— Я должен вернуться! — упрямо сказал Железняк.
— Ты вернешься, когда поймешь, что возрождение начинается с восстановления сути когда-то искаженных истин.
— Разве это делается маузерами?
— Хорошо, что ты это понял, — улыбнулся Бог. — Это означает, что не все потеряно. Ты понял главное.
— Я хочу понять остальное, — нетерпеливо сказал Железняк.
— Прекрасно, — сказал Бог. — Тогда откроем азбуку нравственности.
Она начинается с Любви.
О ЛЮБВИ И РАВНОДУШИИ
Итак, они ушли.
Расстрелянные, сгоревшие в паровозных топках, повешенные на виселицах городских площадей, в умных пенсне и с грубоватыми обветренными крестьянскими лицами — светлые мученики идеи.
Поля, где каркало воронье, дерясь над рассеченными шашками черепами, снова поднялись хлебами, закат перестал сочиться кровью, звезды прекратили свое падение вниз, и голубые небеса обещали мир и спокойствие, которое оказалось обманчивым.
Потом были лагеря. Потом были мерзлые пайки хлеба, падали топоры из отмороженных рук, на них лаяли овчарки, их ловили в прицел длинных черных винтовок озлобленные случившейся службой часовые, письма, которые им писали, не доходили до них, ведь десять лет без права переписки — это и была смерть.
Потом были оборванные границы, потом был крик расстрелянных людей в Бабьем Яре, кровь на зеленой траве и кровь на песке, безногие аккордеонисты в электричках, ночной вой молодых вдов, чьи измученные сильные тела требовали любви.
Господи! Ну скажи, для чего было все это?
Длинный путь. Он много крови выпил.
О, как мы любили горячо —
В виселиц качающемся скрипе
И у стен с отбитым кирпичом.
Этого мы не расскажем детям,
Вырастут и сами все поймут,
Спросят нас, но губы не ответят,
И глаза улыбки не найдут.
Показав им, как земля богата,
Кто-нибудь ответит им за нас:
«Дети мира, с вас не спросят платы,
Кровью все окуплено сполна»
{44}
.
Выросли и не спросили.
Просто не приняли. Крови не приняли. Но взяли то, что было оплачено этой кровью. По праву наследников.
Все несказанное осталось павшим. Они заплатили сполна. Их упрекнуть не в чем. Длинный путь к справедливости, о которой они мечтали, выпил всю их кровь.
Дети, которые так и не научились жить по мечте, возложили свои ошибки на родителей, которые легли в землю. Родители не в обиде.
Они и здесь до конца исполнили свой родительский долг — приняли на себя собственные ошибки и ошибки своих детей.
ВОЙНА
День... Тень...
Утром обнаружилось, что над деревней, застя легкой облачной тенью солнце, высится какое-то сооружение, похожее на гигантский котел. Ни изумления, ни расспросов это не вызвало. Только бабы судорожно и обреченно вздохнули: вот оно!
Мужики с утра ходили сосредоточенные, собирались на скамеечках, о чем-то толковали не спеша, раскуривая кисетный табачок. Вверх никто не смотрел, словно все было решено и пустые споры казались ненужными и нелепыми.
После завтрака все разошлись по работам, и кузнец в своей кособокой закопченной кузнице на околице звенел привычно чем-то железным.
К обеду над деревней пролился дождь и яркая летняя радуга повисла над избами, мелкими алыми бликами отражаясь на прозрачных стенках котла.
Детвора не бегала, как обычно, взапуски, не лазала по садам, хотя сторожа и хозяева в этот день не особо приглядывали за сочными яблоками, розово усеявшими разлапистые корявые деревья.