Военный. Закрою собой

Глава 4

Макар

На третий день я встречаю её у двери медпункта. Вера держит папку под мышкой и спорит с санитаром из-за какого-то списка. Ногу ещё бережёт, левое плечо старается не поднимать, зато голос уже тот, который положен человеку с её упрямством. Увидев меня, она замолкает. Санитар пользуется паузой и уходит с таким облегчением, будто я только что принял у него тяжёлую смену.

— Вас выписали на хозяйственные работы? — спрашиваю я, остановившись у ступенек.

— Я помогаю разобрать фамилии. Не волнуйтесь, обороноспособность базы не пострадает, — отвечает она, прижимая папку здоровой рукой.

— Голова не кружится? — уточняю я, глядя на то, как она перенесла вес на здоровую ногу.

— Когда не командуют, почти нет, — отвечает она и тут же отводит глаза, словно сама понимает, что огрызнулась без причины.

Я пропускаю её в здание, затем иду к врачу. Он считает, что при сохранении нынешнего состояния утром можно отправлять Веру дальше. Осмотр перед выездом, затем перевязки по месту, осторожный режим ещё какое-то время. Он перечисляет ограничения, а я слушаю слишком внимательно и замечаю это лишь тогда, когда ловлю его взгляд.

— Для сопровождающих всё запишу. Не придётся запоминать, — говорит он, пододвигая к себе карту.

— Завтра идёт наш транспорт до пересадочного пункта. Мне согласовали сопровождение, могу взять её в машину, — поясняю я, стараясь, чтобы это прозвучало деловым вопросом.

— Если не будет ухудшения, пусть едет. Условия по дороге ей объясним, — отвечает врач, возвращаясь к записям.

Приказ на сопровождение появился утром. Нужно проводить машины и забрать на обратном пути людей для группы. Я не выдумывал поездку ради Веры, но, когда распределяли места, слишком быстро предложил своё. Токарев ничего не сказал. Он вообще последнее время проявляет редкое благоразумие и молчит именно там, где мне хочется услышать возражение.

Вечером иду к её комнате. Дверь закрыта, за ней шуршит бумага. Я стучу и жду разрешения, неожиданно вспоминая, как легко привык входить в любое помещение на базе.

— Завтра в шесть выезжаем. После утреннего осмотра проводим до машины, — говорю я, остановившись на пороге.

Она сидит у маленького стола. Волосы вымыты, собраны на затылке, на носу след от карандаша. Рядом открытый рюкзак, аккуратно сложенная одежда и телефон, который так и не включился. Обыкновенная девушка собирается домой. Мне нечего здесь делать дольше, чем требуется для сообщения о выезде.

— Выезжаем — это вы тоже? — спрашивает она, откладывая карандаш.

— Я сопровождаю транспорт. До пересадочного пункта поедешь со мной, дальше тобой займётся центр, — отвечаю я, и официальное «вы» снова куда-то исчезает.

— Значит, дошло до личной доставки. Испугался, что опять потеряюсь? — замечает Вера, закрывая рюкзак не с первого раза.

— Испугался, что ты снова решишь, будто можешь всё одна, — отвечаю я резче, чем собирался.

Она перестаёт возиться с молнией. Я вижу, как меняется её взгляд, и понимаю: сейчас можно остановиться, объяснить спокойно. Вместо этого продолжаю, потому что собственный страх мне неприятен, а превратить его в обвинение гораздо легче.

— После предупреждения полезла в опасный квартал. Ты вообще думала, чем это закончится? — спрашиваю я, опираясь ладонью о дверной косяк.

— Думала. Плохо, как выяснилось. Но ты каждый раз говоришь так, будто я поехала сюда развлекаться, — отвечает она и осторожно поднимается со стула.

— А со стороны это выглядит как попытка доказать, что тебе правила не писаны, — бросаю я, уже понимая, насколько несправедливо это звучит.

Вера подходит ближе. Я ожидаю привычной колкости, но у неё дрожит подбородок. Злость держит крепко; она и сама, наверное, боится, что если позволит себе другой голос, то расплачется.

— Я не просила считать меня героиней. И дурой считать тоже не просила. Ты вытащил меня, спасибо. Только потом говорить со мной можно по-человечески, — произносит она, глядя мне прямо в лицо.

Я молчу. Она поднимает руку, чтобы отодвинуть меня от косяка, и я рефлекторно перехватываю запястье. Движение получается слишком быстрым, привычным, а она всего лишь хотела пройти.

— Отпусти, — требует Вера, даже не пытаясь вырываться, и это неподвижное ожидание действует отрезвляюще.

Я разжимаю пальцы. На коже следа почти нет, но она проводит по запястью другой рукой, и мне хочется провалиться вместе с собственной уверенностью, что я всегда понимаю, как нужно поступать.

— Не надо было хватать. Извини, — говорю я, отступив от двери.

Она смотрит недоверчиво. Возможно, ждала, что я приплету к извинению ещё одно объяснение, почему сама виновата. Я не приплетаю, и после паузы Вера кивает.

— К шести буду готова, — отвечает она, снова повернувшись к столу.

В рабочей комнате Токарев раскладывает бумаги по завтрашней поездке. Мы сверяем состав машин, связь, порядок передачи людей. Затем обсуждаем дела группы на время моего отсутствия. Я заставляю себя слушать каждое слово, а когда замечаю, что снова думаю о Вере, прошу повторить последнюю фамилию. Лучше показаться рассеянным здесь, чем пропустить что-то на дороге.

— Ты бы лёг пораньше. Я смену приму, если вопросы останутся, разберусь, — говорит Токарев, закрывая папку.

— Лягу. До утра буди только по делу, — отвечаю я, убирая со стола всё, что уже не нужно.

Это получается не сразу, но несколько часов я всё же сплю. Просыпаюсь от собственного движения: во сне пытался до кого-то дотянуться. Обычно знаю, до кого, ещё прежде, чем открываю глаза. Сегодня на секунду путаюсь, и именно эта секунда заставляет сесть на койке.

Вера выходит с медсестрой вовремя. На ней чистая футболка и лёгкая куртка, левый рукав свободно прикрывает повязку. Рюкзак несёт медсестра; Вера явно недовольна этим, но спорить не пытается. Врач даёт ей бумаги и повторяет, что делать, если в дороге станет хуже. Девушка слушает серьёзно. Мне следовало бы раньше заметить: она умеет слушать, когда с ней не разговаривают как с провинившейся школьницей.