Страница 24 из 26
Глава 24
Макар
В доме опять нет стены. Я почему-то знаю, что ещё секунду назад она была на месте, и всё равно бегу к пролому, спотыкаясь о кирпичи. Пахнет пылью, палёной проводкой и чем-то сладковатым. Во сне запах всегда приходит раньше остального. Потом уже я вижу лестницу, которая обрывается на середине, и белую дверь, лежащую поперёк коридора.
Лена должна быть за ней. Если успею поднять дверь, она выйдет; мы сядем в машину и уедем туда, где ничего этого нет. Я верю в такую простую возможность, пока не наклоняюсь и не замечаю под слоем серой пыли её руку. На пальце кольцо. Я знаю его маленькую царапину и начинаю тереть металл, словно от этого зависит, откроет ли она глаза.
— Лена, подожди, я сейчас, — обещаю я, царапая ладони об острый край обломка.
Дверь не поддаётся. Я тяну сильнее, хотя помню, что на самом деле двери здесь не было. Не было и шанса поговорить: я приехал после удара, когда спасать уже было некого. Но сон не принимает этих объяснений. В нём я всякий раз опаздываю на несколько секунд и всякий раз мог бы успеть, если бы лучше старался.
Кто-то произносит моё имя. Я дёргаюсь так, что сбрасываю с себя одеяло, и несколько мгновений не понимаю, почему сижу на кровати. Руки пустые. Ни кирпича, ни пыли. В горле саднит, под рёбрами тянет старый шов. Я дышу слишком часто и не могу остановиться.
— Макар, мы дома. Это я, Вера, — повторяет жена негромко, оставаясь на своей половине кровати.
Она не хватает меня за плечи, как в первый раз. После того случая мы договорились: сначала позвать, дать увидеть комнату, а уже потом прикасаться. Вера включает лампу, и свет падает на её голые колени, на смятое одеяло, на книгу, оставленную лицом вниз. Я читаю заглавие дважды, прежде чем буквы перестают расползаться.
— Можно к тебе? — спрашивает она и протягивает руку, не касаясь меня.
Я киваю. Её ладонь ложится между лопаток; она просто держит её там, пока я разглядываю комнату. Шкаф. Открытая дверь. Мои брюки на стуле. Чёрт бы их побрал, эти брюки, до чего же хорошо, что они висят именно здесь. Я упираюсь ступнями в пол и жду, когда собственное сердце перестанет мешать слышать.
— Опять тот дом, — выговариваю я, наконец находя её руку.
— Я поняла. Воду принести? — предлагает Вера, убирая волосы с сонного лица.
Я отпускаю её, и она идёт на кухню. Хочется попросить, чтобы не уходила даже туда, но дверь остаётся открытой, слышно, как она достаёт стакан. Я сижу на краю кровати и испытываю нелепый стыд. Мы женаты чуть больше недели. На фотографиях, которые вчера прислал её отец, я похож на нормального счастливого человека. А сейчас она снова ходит по дому среди ночи, потому что мне приснился кошмар.
Когда Вера возвращается, я пью так торопливо, что вода попадает на подбородок. Жена садится рядом, забирает пустой стакан, но не начинает утешать. Я благодарен ей за это молчание: в нём можно наконец расслышать собственные мысли.
— Думал, после свадьбы будет легче, — признаюсь я, поворачивая новое кольцо на пальце.
— Было легче, и ещё будет. Одна плохая ночь не отменяет остальных, — отвечает она и накрывает мою руку своей.
Я знаю эти слова. Их почти так же говорил специалист, к которому меня направили во время реабилитации. Тогда я слушал из вежливости и ждал, когда он выпишет нужную бумагу. Потом всё-таки пришёл ещё раз. Не из-за бумаги. Но между пониманием и умением жить с этим, оказывается, довольно длинная дорога.
— Там всё по-другому, — продолжаю я, глядя на кольцо. — Во сне она ждёт меня. А я знаю, что опоздал, и всё равно не могу перестать бежать, — добавляю я уже тише, сжимая пальцы Веры.
Жена придвигается. Я чувствую её плечо у своего плеча и вдруг вспоминаю не развалины, а Ленину смешную привычку оставлять записки на холодильнике. Она писала список продуктов, а внизу приписывала, что соскучилась. Даже если я уходил на час. Я так долго видел перед собой только последний день, что почти разучился вспоминать её живой.
— Она терпеть не могла, когда я молчал за завтраком, — говорю я, сам удивляясь тому, о чём заговорил. — Ставила передо мной кружку и спрашивала, объявлена ли у нас в семье радиотишина, — заканчиваю я, поднимая глаза на Веру.
У жены появляется осторожная улыбка. Она не отводит взгляда, не пытается переменить тему. Я рассказываю ещё немного: про записки, про неудачный пирог, который мы потом ели ложками прямо из формы. Про то, как мы спорили об имени для сына и каждый делал вид, что уступит другому. В какой-то момент голос перестаёт слушаться. Я опускаю голову, а Вера притягивает меня к себе.
Я плачу недолго, уткнувшись ей в плечо. Потом болят глаза, но удаётся произнести то, что прежде застревало в горле: я любил их. И люблю Веру. Одно не превращает другое в ложь, хотя внутри меня слишком долго жил какой-то жестокий счётчик, требовавший расплачиваться за каждый хороший день.
— Тебе не тяжело это слушать? — спрашиваю я, отстраняясь настолько, чтобы увидеть её лицо.
— Мне тяжело видеть, как ты мучаешься. Но я не собираюсь ревновать тебя к памяти, — отвечает она после раздумья, проводя пальцами по моей щеке.
Она не говорит, что понимает всё до конца. За это я люблю её сейчас ещё сильнее. Вера никогда не встречала Лену, не жила в том доме, не видела его после обстрела. Она сидит со мной в нашей спальне и не требует выбросить целую жизнь, чтобы ей досталось больше места.
— Я завтра позвоню и попрошу назначить встречу пораньше, — решаю я, кивая на телефон у лампы.
— Хорошо. Только сейчас не устраивай себе допрос до утра, — просит Вера, забираясь под одеяло и освобождая место рядом.
Я ложусь, но сон пока не идёт. Жена поворачивается ко мне, подкладывает ладонь под щёку. У неё след от подушки на виске и покрасневшие от недосыпа глаза. На свадебных снимках она была ослепительно красива; сейчас я смотрю на неё и с трудом сдерживаю желание разбудить весь дом признанием, хотя будить здесь, кроме неё, некого.