Военный. Закрою собой

Глава 2

Глава 2

Макар

Она не отпускает мой рукав, хотя глаза уже закрыты. Приходится укладывать её на носилки вместе со своей рукой и ждать, пока фельдшер по одному разожмёт пальцы. На костяшках кровь, под ногтями бетонная пыль. Я успеваю подумать, что ногти обломаны совсем коротко: пыталась выбраться сама.

— Плечо левое, нога была зажата обломком, сознание теряла. Сколько пролежала, точно не скажу, — докладываю я, отступая, чтобы не мешать.

Фельдшер уже слушает девушку, одновременно задавая вопросы мне и санитару. У него получается не путаться в ответах. Я такой способности за двенадцать лет службы не приобрёл: когда трое говорят разом, первым делом хочется приказать всем замолчать.

— На улицу выйди, Макар, ты весь проход занял, — говорит он, поднимая на меня усталые глаза.

Я должен выйти. Вместо этого смотрю на серое пятно у неё на виске и пытаюсь вспомнить, ударилась ли она головой, когда мы проходили через пролом. Нет. Я закрывал её собой. Но спрашивать всё равно тянет, и фельдшер, заметив это, добавляет, что врач сейчас осмотрит её полностью. Только после этого я освобождаю дверь.

Во дворе позднее солнце режет глаза. Прошло меньше часа с тех пор, как мы вернулись с позиций, но я успел покрыться пылью поверх старой грязи. Хочется снять бронежилет и встать под воду. Вместо этого проверяю связь и зову Токарева.

— Гром, слышу. Всех, кто оставался, вывели к машинам. По списку сходится, — отвечает он после короткого треска, и я наконец позволяю себе прислониться к стене.

Токарев перечисляет фамилии, сверяясь со списком. Лейтенант умеет навести порядок там, где я уже начинаю ругаться, и сейчас его ровный голос успокаивает. Мне предстоит доложить за группу, решить вопрос со сменой и забрать людей из двора, где всё ещё небезопасно.

— Дети? И женщина, которая была с ней? — уточняю я, отворачиваясь от открытой двери медпункта.

— Трое детей с сопровождающими. Надежда сама назвалась, у неё ушиб, от госпитализации отказывается. Сказала, пока про Веру не узнает, никуда не поедет, — сообщает Токарев, слегка повышая голос: рядом с ним запускают двигатель.

Вера. Значит, её зовут Вера.

До этого она была для меня ещё одной гражданской, которую приходится доставать из разваленного дома, пока над головой продолжают бить. Я зол именно на это: на лишние минуты, на белые от напряжения губы моего бойца, который держал осыпающийся край, на собственную невозможность оставить человека под обломками. Но злость всегда охотнее находит конкретное лицо, чем признаёт, что мир устроен безобразно и с этим ничего не сделать.

— Передай женщине, что Вера у медиков, жива. Пусть едет с остальными, подробности через координатора, — отвечаю я и убираю рацию, прежде чем сказать что-нибудь лишнее.

Мы шли к школе на контроль эвакуации, когда ударило совсем рядом. После доклада о людях в соседнем доме свернули через двор. Я видел, как из заднего прохода выбралась женщина с мальчишкой под мышкой, и сначала решил, что они успели все. Потом она схватила меня за разгрузку и стала повторять про девушку у лестницы. Не о себе, не о том, что у неё кровь на лице, — про девушку.

Под обломками я сперва заметил кисть. Она медленно двигалась в пыли, будто хозяйка ещё пыталась кому-то показать, где лежит. Один из моих бойцов держал свет, двое освобождали подход, остальные отводили людей. Обломок над её голенью держался на перекошенном лестничном ограждении, и я никак не мог подсунуть руку, не задев рану. И всё это время я думал только о том, чтобы не выдернуть её раньше, чем высвободим ногу. Спешка бывает очень похожа на помощь, пока не услышишь крик.

Она всё же закричала, когда обломок сдвинули. Коротко, со злостью, словно рассердилась на боль. А потом спросила про детей. Я не сразу разобрал слова, но увидел, как она пытается повернуться назад, туда, откуда мы её вытаскивали.

К дверям медпункта подходят двое санитаров с новым раненым. Я подхватываю край носилок и помогаю занести его в соседнюю комнату. Это полезнее, чем стоять у стены и следить за врачом, который ничего мне не должен докладывать каждые полминуты.

Когда возвращаюсь, у входа лежит знакомый рюкзак. Ремень порван, наружу вывалились мокрая тетрадь и упаковка печенья. В пакете для личных вещей блестит экран телефона, перечёркнутый трещинами. Один угол вдавлен внутрь. Я нагибаюсь, подбираю тетрадь и закрываю её, успев увидеть фамилии и цифры напротив. Никаких громких заголовков, только отметки, кому сколько воды.

— Волонтёрская группа подтвердила личность. Соколова Вера Сергеевна, двадцать два. Координатор спрашивает, куда дальше направят, — говорит подошедший дежурный, держа в руках её документы.

— После решения врача. Вещи соберите и подпишите, чтобы не потерялись, — отвечаю я, укладывая тетрадь поверх рюкзака.

В помещении становится тише. До меня доносится голос врача, затем неразборчивый ответ Веры. Значит, пришла в себя. Я заглядываю через открытый проход и вижу, как она пытается приподнять голову, а фельдшер просит её лежать спокойно. На соседней койке мужчина с перевязанной кистью следит за всем с тем безучастным терпением, которое появляется у людей только от большой усталости.

— Давно знакомы? — спрашивает врач, заметив, что я опять стою у двери.

— Из завала вытащили. Час назад, — отвечаю я, и он коротко усмехается, ничего не поясняя.

— Сейчас наблюдаем. Сотрясение, ушиб голени, загрязнённая рана плеча. Признаков тяжёлой травмы при осмотре не вижу, но после завала за один взгляд выводов не делают, — объясняет он, записывая что-то в карте.

— Утренней машиной можно? — уточняю я и сразу замечаю, как он перестаёт писать.

— Если будет можно, я скажу. Пока дороги стоят, торопить вообще некуда, — отвечает врач, без раздражения возвращаясь к записи.

Я киваю. Это нормальный ответ, и спорить с ним незачем. Оттого особенно противно поймать себя на облегчении. Девушка не поедет утром — значит, будет здесь. Мне следовало бы думать лишь о том, что ей окажут помощь, а я почему-то уже успел добавить к этому её присутствие.