Военный. Закрою собой

Глава 16

Макар

До выработки остаётся метров тридцать, когда слева хлопает так, что земля под ногами будто проваливается. Успеваю повернуться к откосу, но всё равно падаю. Каменная крошка сыплется за ворот, во рту скрипит песок. Несколько секунд лежу, ожидая следующего разрыва, и только потом понимаю: подняться не получается.

Левый бок печёт под бронёй. Пробую опереться на локоть, и боль обрывает вдох на середине. Между боковым краем плиты и поясом что-то тёплое. Ладонь сразу становится мокрой.

Вот ведь дрянь.

Рация хрипит у плеча. Я успел найти Токарева на связи, передал, где мы с Верой, и получил ответ: к карьеру попробуют подойти со стороны старой дороги. Теперь нужно сообщить, что своим ходом я оттуда не выйду. Нажимаю тангенту, однако вместо позывного получается кашель. От него темнеет в глазах.

Грот совсем близко. Вижу светлый камень у входа, на котором Вера оставила флягу.

— Вера, не выходи на открытое! — выговариваю я, увидев движение у камня; голос выходит непривычно тонким.

Она останавливается у края откоса, смотрит на меня, и лицо у неё меняется. Приседает, быстро перебирается вдоль осыпи. Я хочу приказать ей вернуться, но она уже рядом и подсовывает мне под голову сложенный рукав.

— Смотри на меня. Ты можешь говорить? — спрашивает она, убирая с моего лица песок дрожащими пальцами.

— Рацию возьми. Токарев знает, где мы, — отвечаю я и пытаюсь нащупать крепление, однако Вера опережает меня.

Она нажимает кнопку слишком рано и отпускает раньше, чем заканчивает фразу. Приходится показать ещё раз. Мне стыдно за внезапное раздражение: она ведь не боец, вчера занималась коробками с детским питанием, а сейчас сидит рядом с моей кровью. И всё-таки слушает, поправляет хват и повторяет сообщение уже отчётливо.

В ответ доносится треск. Разбираю своё имя, потом связь обрывается.

Новый разрыв звучит дальше, но Вера вздрагивает всем телом. Накрываю её пальцы ладонью, стараясь удержать. Ей кажется, что я снова командую, а я всего лишь проверяю, здесь ли она. Взгляд цепляется за её левое плечо. Там под курткой ещё розовый след от того завала. Зачем я снова привёл её к этому?

Нет. Сейчас нельзя уходить в эту привычную яму. Она здесь, живая, и ждёт от меня того, что я ещё могу сделать.

— Под выступом аптечка. Я пока останусь так, — говорю я, показывая глазами на вход; длинная фраза забирает слишком много воздуха.

Вера возвращается почти сразу. Руки у неё не становятся увереннее, но движения делаются точными. Она помнит, где лежит перевязочный пакет. Помнит, что нельзя просто стащить с меня всё снаряжение одним рывком. Когда цепляется застёжка, девушка тихо ругается; это злое, совершенно мирное слово почему-то помогает мне лучше её уговоров.

Она открывает место ранения и на секунду застывает. Я вижу только её лицо, но мне хватает.

— Не смотри на кровь. Смотри, что делаешь, — прошу я, удерживая взгляд на ней.

— Я и смотрю. Помолчи уже, — отвечает Вера сердито и прижимает повязку; по щеке у неё ползёт грязная полоска от слезы.

Хочется усмехнуться. Похоже, время моих приказов на сегодня вышло. Вместо улыбки получается судорожный выдох, и она тут же наклоняется ближе.

Не знаю, сколько проходит минут. Солнце ещё не поднялось над краем карьера, но серого света хватает, чтобы разглядеть её разбитую костяшку. Откуда? Она ударилась, пока бежала ко мне? Мысль вязнет.

— Макар, глаза открой. Я боюсь, когда ты вот так замолкаешь, — говорит Вера, и на последнем слове голос у неё наконец ломается.

Открываю. Пытаюсь ответить, что всё под контролем, но даже сейчас не могу заставить себя сказать такую глупость. Она поймёт. Уже поняла.

— Мне тоже не нравится, — выдыхаю я, чуть сжимая её пальцы.

Вера шумно втягивает воздух, будто только теперь разрешила себе дышать. За моей спиной начинается пологая борозда, ведущая под выступ. До неё несколько шагов; подниматься в полный рост не нужно. Я пробую помочь здоровой рукой, она придерживает меня, тянет за край снаряжения. Мы перемещаемся так медленно, что мне хочется выругаться. Каждый короткий рывок приходится пережидать.

Наконец открытое небо исчезает из глаз. Камень над нами закрывает склон. Вера опускается рядом, всё ещё прижимая повязку, и сердито отбрасывает со лба волосы. Ей неудобно, колено попало на острый щебень, но она не двигается.

— Поправь ногу, — прошу я, заметив, как она кривится.

— Ты серьёзно сейчас за мою ногу переживаешь? — спрашивает она с таким возмущением, что я всё-таки улыбаюсь.

Затем меня знобит. Это хуже боли: холод забирается под кожу, хотя воздух становится теплее. Вера накидывает на меня то, что находит в аптечке, устраивает куртку вокруг плеч и вновь берётся за рацию. Стараюсь следить за её словами, но они распадаются.

Пять лет назад я тоже куда-то не успевал. В памяти мелькает знакомая дверь, заклинившая после удара. Я знаю, что за ней, и всё равно хочу отодвинуть время, заставить себя прийти раньше. Потом чужая ладонь касается щеки, и дверь пропадает.

— Это я, Вера. Посмотри на меня, — говорит она почти у самого уха, не позволяя мне отвернуться.

— Знаю, — отвечаю я после паузы и нахожу её руку.

Больше всего боюсь снова остаться один в том месте, из которого нельзя выбраться усилием воли. Но Вера здесь, сердится, что я закрываю глаза, и от её голоса возвращается ощущение времени. Мне впервые не нужно скрывать от другого человека, как мало у меня осталось сил.

Из рации вдруг вырывается знакомый голос. Вера подаётся вперёд, отвечает, затем прижимает аппарат к плечу, чтобы освободить руку. Я различаю позывной Токарева и слово «носилки». Хочется уточнить, откуда они идут, но Вера качает головой раньше, чем я успеваю заговорить.

— Услышали нас. Макар, услышали, — сообщает она, наклоняясь так близко, что я вижу пыль на её ресницах.

Киваю едва заметно. Хрип рации теперь слышится совсем рядом. Человек на другом конце связи знает, где мы, а Вера держит мою руку и больше не даёт ей упасть на холодные камни.