Военный. Закрою собой

Глава 11

Вера

На столе перед Макаром лежат мой паспорт, заключение врача и два листа, которые я уже начинаю ненавидеть. Вчера главным было увидеть его. Сегодня выясняется, что для жизни рядом нужно ещё правильно заполнить графу о временном проживании.

После вчерашнего примирения трудно видеть Макара собранным и чужим, в застёгнутой до воротника форме. Он замечает мой взгляд и откладывает ручку.

— Решение ещё можно изменить. Ближайший транспорт в тыл уйдёт послезавтра, — напоминает он, подвигая паспорт ко мне.

— Я умею читать расписание. И решение принимала, когда оформляла выезд, — отвечаю я, пряча документ в карман и удерживая желание обидеться на сам вопрос.

— Здесь ты остаёшься сотрудником гуманитарного центра. Мои бойцы не будут возить тебя на задания, а я не стану подписывать за тебя чужие разрешения, — продолжает Макар, постукивая пальцем по нижнему листу.

В списке разрешённых работ всё, о чём мы говорили вчера: учёт заявок, помощь на выдаче, связь с родственниками эвакуированных. Тексты после проверки, без лиц и адресов, по которым можно навести удар. Настоящая работа, на которую меня приняли отдельно от него.

— А если мы поссоримся? Мне сразу собирать рюкзак? — спрашиваю я и, несмотря на решимость, сжимаю колени под стулом.

Макар отводит глаза к окну. Мне хватает этой паузы, чтобы понять: вопрос попал туда, куда я целилась.

— Нет. Это не должно зависеть от наших ссор, — отвечает он наконец и возвращает мне второй экземпляр договора.

— Тогда договорились. Правила безопасности выполняю. Твоё настроение угадывать не обещаю, — произношу я уже спокойнее, а он коротко проводит ладонью по лицу, пряча улыбку.

Плечо позволяет обычную нагрузку, сотрясение больше не отзывается тошнотой, голень почти не болит. На слове «почти» Макар настораживается. Врач велел увеличивать нагрузки постепенно, и длинную пробежку он вычёркивает. Даже обидно: я уже представила, как мужественно её переживу.

В половине шестого за стеной роняют ведро, и я вскакиваю раньше будильника. В моей комнате тесно, зато ключ от двери лежит под телефоном. Вчера я несколько раз его проверила. Сюда можно вернуться, закрыться и остаться одной — оказывается, это важно, даже когда любишь.

Макар ждёт у крыльца. Без автомата через плечо он кажется непривычно домашним, хотя на поясе у него рация, а взгляд всё время возвращается к воротам.

— На прогулку в таком виде? — спрашивает он, разглядывая шнурки, которые я второпях завязала огромными петлями.

— Это модно. В Москве ты бы ничего не понял, — отзываюсь я, но всё-таки присаживаюсь на ступеньку и перевязываю ботинки.

Мы переходим на лёгкий бег. Меня раздражает осторожность Макара, пока я не замечаю, как он бережёт собственное правое плечо. Мы оба здесь с ограничениями, просто он носит свои молча. Темп позволяет мне отвечать на вопросы, а перед самым поворотом он сам переходит на шаг.

На обратном пути он показывает вход в укрытие, запасной проход между зданиями и место сбора гражданских. От главного корпуса туда можно добраться, не выходя на открытый двор. Я запоминаю поворот у трубы, а он заставляет меня показать маршрут самой.

— Если меня рядом не будет, за кем пойдёшь? — уточняет Макар, остановившись у неприметной металлической двери.

— За ответственным от центра. А если потеряюсь — вернусь к последней точке сбора, не побегу тебя искать, — отвечаю я, повторяя вчерашний инструктаж уже без раздражения.

— Вот это мне и нужно услышать, — замечает он и поправляет лямку моего небольшого рюкзака, перекрутившуюся на плече.

После завтрака занимаюсь с фельдшером. На столе лежат перевязочные пакеты, перчатки и учебный жгут. Руки сразу становятся неловкими: вспоминается чужая кровь на запястье после обстрела колонны. Он замечает, что я застыла, и оставляет передо мной одну запечатанную упаковку.

— Давайте сначала разберём вашу аптечку. Спешить сейчас некуда, — предлагает фельдшер, садясь напротив, и это простое разрешение возвращает мне голос.

Я спрашиваю, что действительно могу сделать, а когда начну мешать; почему нельзя выдёргивать из раны то, что в ней осталось; кому передавать сведения о пострадавшем. Он поправляет меня без насмешки. После занятия я не чувствую себя способной спасти любого. Зато знаю, чего больше не стану делать наугад.

Оружие инструктор показывает отдельно, на проверенном разряженном образце: куда не направлять ствол, почему найденное нельзя хватать. Макар стоит в дверях первые несколько минут, а затем его вызывают. Я провожаю его глазами и получаю замечание: слушать надо того, кто ведёт занятие. Заслуженное, между прочим.

Рабочие дни складываются совсем не так героически, как я себе представляла. Я сверяю номера коробок с накладными, разыскиваю исчезнувшую заявку на инсулин, переписываю карандашные пометки так, чтобы следующий человек мог их прочитать. Помогаю на раздаче, но тяжёлые ящики двигаю вместе с другим сотрудником. Вечером пальцы пахнут картоном и хозяйственным мылом, а спина ноет от стула с проваленным сиденьем. Я никогда прежде не думала, что из всех испытаний именно этот стул окажется самым настойчивым.

На третьи сутки удаётся соединить пожилую женщину с сыном: две цифры в записной книжке смазаны, и нам приходится уточнять их через центр. Услышав знакомый голос, она прижимает телефон обеими руками. Я отворачиваюсь, давая им побыть вдвоём хотя бы так. Вечером пишу об этом без фамилий и адресов, а координатор проверяет заметку перед отправкой. Мне важнее, чтобы женщину услышали, чем чтобы читатели оценили мою наблюдательность.

Макар появляется у меня урывками. Приносит батарейки для фонаря, заходит на минуту и остаётся на ужин, потому что я ставлю вторую тарелку. При других он сдержан, но больше не делает вид, что мы случайные знакомые. Иногда всё равно царапает вопросом, почему я одна у ворот, даже не успев поздороваться.

— Водитель привёз не те списки, передаю правильные. И со мной дежурный, — объясняю я, показывая папку и чувствуя, как портится настроение.