Военный. Закрою собой

Глава 10

Макар

О посетительнице сообщают, когда я возвращаюсь с совещания. Дежурный произносит фамилию, потом добавляет, что девушка ждёт в приёмной, и я перестаю застёгивать куртку.

Около двух недель я представлял, что скажу, если она позвонит. Теперь иду от рабочего корпуса к приёмной и не могу собраться с мыслями. Сбавляю шаг только перед входом.

Вера поднимает голову. Она сидит на стуле, поставив рюкзак между ботинками, и держит в руках сложенную бумагу. Волосы чистые, собраны кое-как; на щеке отпечаток от дороги или от собственной ладони. С виду почти такая, какой я её помню. Только сейчас она замечает меня и мгновенно выпрямляется, будто приготовилась, что начну ругать.

— Ты опять здесь? — спрашиваю я прежде, чем успеваю подобрать нормальные слова, и останавливаюсь в дверях.

— Здравствуй, Макар, — отвечает она с подчёркнутой вежливостью, разглаживая бумагу на коленях.

Закрываю дверь, отодвигаю второй стул и сажусь напротив. Вера ждёт, явно недовольная таким приветствием.

— Здравствуй. Как ты добралась? — спрашиваю уже спокойнее и замечаю, что её пальцы перестали так сильно сжимать лист.

Вера рассказывает о поезде, общей машине, документах. Говорит обстоятельно, словно заранее готовилась доказывать, что не прокралась под проволокой. Я слушаю и понимаю, как мало она ожидала от этой встречи хорошего. И всё-таки приехала.

— Ты могла сначала связаться со мной, — говорю я, когда она заканчивает, и сам слышу, насколько неудачно выбрал претензию.

— Через центр? Я просила передать, что хочу поговорить. А твоего номера у меня нет, — отвечает Вера, глядя прямо на меня. — Ты ведь его не оставил, — добавляет после короткой паузы и кладёт бумагу на стол.

Вчерашний черновик лежит в телефоне во внутреннем кармане. Собирался предложить связаться, да только Вера этого не знает.

— Не оставил, — соглашаюсь я, отводя взгляд к её рюкзаку.

Она ждёт. Я рассматриваю заевший бегунок на молнии и думаю, что мог дать ей номер у машины. Тогда мы говорили бы сейчас о чём-нибудь другом.

— Я испугался, когда услышал, что ты приехала, — признаюсь я, возвращаясь к её лицу. — Дорога, этот район... Ты помнишь, чем закончился прошлый выезд, — заканчиваю тише, увидев, как она напряглась.

— Помню. Поэтому оформляюсь через центр и собираюсь работать в тыловом узле. Меня никто не посылает туда, где я не имею права быть, — отвечает она, убирая руки со стола. — Но если ты не хочешь меня видеть, скажи именно это, — просит Вера и опускает взгляд впервые с начала разговора.

Я подаюсь к ней. Вера замирает, и я останавливаюсь с протянутой рукой. Не хочу, чтобы она снова отстранилась, как у машины.

— Хочу. Я очень хотел тебя увидеть, — произношу я и наконец беру её за руку.

Вера выпускает воздух, будто до этого задерживала его всё время, пока шла из машины сюда. Её ладонь ложится в мою, но она не улыбается. Поднимает глаза, полные слёз, и сердито моргает, стараясь с ними справиться. Я смотрю на неё и вспоминаю утро перед отъездом с такой ясностью, что становится стыдно физически.

— Я не должна была приезжать, чтобы это услышать, — говорит она, высвобождая пальцы и проводя ладонью под глазами.

— Не должна была, — подтверждаю я и остаюсь сидеть, не пытаясь вернуть её руку прежде, чем закончит.

Она говорит, что скучала. Дома было трудно, отец помог, врачи тоже, но желание увидеть меня осталось. Веру смущает признание, что на работу в центре согласилась не только ради самого дела. Мне трудно скрыть, как я этому рад.

— Я тоже скучал, — отвечаю я, когда она умолкает. — И повёл себя с тобой скверно. Сначала утром, потом всё это время, — добавляю, глядя, как она теребит манжету.

Вера встаёт. На секунду я уверен, что собирается уйти, и тоже поднимаюсь. Она делает шаг ко мне, упирается ладонями в грудь и опускает голову. Я обнимаю осторожно, помня о её плече. От неё пахнет дорожной пылью, мылом и чем-то знакомым, что я безуспешно пытался вспомнить в пустой комнате.

Она начинает плакать уже в мою куртку. Тихо, с досадой на собственные слёзы; я чувствую, как напрягается у меня под руками, пытаясь остановиться. Ничего не требую. Глажу по спине и держу рядом, пока сама не поднимает лицо.

— Вид у меня теперь совершенно убедительный, — замечает Вера, криво улыбаясь и промокая щёки салфеткой из кармана. — Сразу видно, опытный волонтёр, справляется с любой нагрузкой, — добавляет она и хмыкает сквозь последний всхлип.

— Сначала чай. Потом будешь убеждать кого угодно, — отвечаю я и невольно улыбаюсь, всё ещё придерживая её за локоть.

Нахожу кулер, беру у сотрудницы центра две кружки. Пока наливаю воду, замечаю в стекле двери собственное отражение: плечи наконец опустились, даже лицо другое.

Она с аппетитом ест печенье. Оказывается, с утра боялась отойти: вдруг я приду, не найду и исчезну. Я остаюсь рядом, пока она доедает.

Потом разбираемся с ближайшими днями. Центр действительно оформляет её для работы с заявками и материалами об эвакуированных; местному медику ещё нужно подтвердить, что нагрузки ей подходят. Поселят в гражданском корпусе, через двор от приёмной. К моим служебным помещениям у неё свободного доступа не будет, да он и не нужен для её работы.

— Если думаешь, что я теперь буду сидеть у ворот с бутербродами, то очень зря, — предупреждает Вера, заметив, как внимательно я читаю её направление. — У меня есть собственный график, — добавляет и забирает лист из моих рук.

— Бутерброды жалко, — замечаю я, и она смотрит на меня с таким изумлением, будто впервые обнаружила способность шутить.

Смех получается короткий, но после него разговаривать легче. Она диктует номер, и я сразу звоню, чтобы сохранила мой. Вера подписывает контакт просто: «Макар». Несколько секунд смотрит на экран и убирает телефон в карман.

— Если занят и не отвечаешь, я могу написать? — спрашивает она, уже без прежней колкости, и проверяет, плотно ли закрыла молнию.