Страница 54 из 64
Возобновление
Я поняла это в ноябре, в субботу, стоя в очереди в аптеку.
Мне никто не сказал. Ирен не писала, общих знакомых у нас не было, спрашивать было не у кого.
Я просто стояла в очереди, смотрела в стену и вдруг сообразила, что сегодня суббота. А дальше собралось само, за две секунды, как собирается плохой перевод. Он сказал мне однажды в том доме: «В субботу я здесь всегда». Он сказал мне на второй месяц наших отношений: «Я не буду туда ездить, пока мы вместе». Мы не вместе шесть месяцев.
Я вышла из аптеки, не дождавшись очереди. Я дошла до машины и села, и просидела в ней, наверное, минут сорок, на парковке торгового центра, с ключом в зажигании, не заводя мотор.
Я хочу записать, что происходило в эти сорок минут, потому что это самое отвратительное, что случилось со мной за ту осень, и потому что я тогда впервые увидела, сколько во мне ещё осталось прежнего.
Первые пятнадцать минут у меня была чистая ярость. Не грусть, не ревность даже. Ярость. Он там. Он сидит в том кресле у дальней стены, ему приносят бокал, не спрашивая, и он оглядывает зал в первые тридцать секунд, как оглядывал всегда, и у него на запястье чёрная лента, и он называет женщине у двери своё имя на вечер, обкатанное, готовое. И какая-нибудь женщина через сорок минут поймает его взгляд в четвёртый раз и не отвернётся.
Я сидела в машине и видела это так отчётливо, будто смотрела запись. Следующие пятнадцать минут я строила план. Я не преувеличиваю и не украшаю. Я именно строила план, последовательно, как строят маршрут. Я поеду туда сегодня. Я надену чёрное. Я скажу в железную коробку «это опять я», и меня пустят, потому что меня там помнят.
И дальше у меня было два варианта, и я перебрала оба в подробностях.
Первый: подойти к той женщине. Не скандалить. Сказать ей что-нибудь спокойное и точное, от чего у неё пропадёт весь вечер.
Второй, лучше: не подходить ни к кому. Найти мужчину, и пусть Флориан видит, и пусть у него меняется лицо, и пусть он посидит в своём кресле, как сидел на нашей кухне в январе.
Я сидела на парковке и планировала месть в чужом доме. Через шесть месяцев после того, как этот же дом чуть не убил меня. А потом я услышала себя. Вот так, буквально: я в какой-то момент поймала собственную мысль в середине, как ловишь чужую фразу в наушниках, и услышала её со стороны.
«Пусть у него меняется лицо».
Я сидела и держала эту фразу в руках, и у меня внутри было очень тихо.
Это была январская фраза. Та самая, из-за которой я не писала ему три часа с корпоратива. Та самая, из-за которой я надевала синее и стояла так, чтобы меня было видно от бара. Та самая, из-за которой я в декабре развернулась к нему в очереди, чтобы посторонний мужчина посмотрел на меня третий раз.
Полтора года я жила ради того, чтобы у человека менялось лицо. И шесть месяцев спустя, после всего, после того вечера, после шести страниц в блокноте, после бумажки на холодильнике, я снова сидела и планировала ровно то же самое.
Меня не вылечило. Ни расставание, ни танцы, ни лето одной, ни свидание с редактором. Оно просто спало.
Я вышла из машины и пошла обратно в аптеку. Отстояла очередь заново, купила то, за чем приехала, и поехала домой.
Дома я села на кухне и просидела до темноты. И к вечеру поняла очень простую вещь. Я поеду туда. Не потому, что передумала. Потому что если я не поеду, я просижу тут до утра и буду представлять то же самое, и завтра будет воскресенье, а потом снова суббота, и так до конца.
Но я поеду не за этим.
Я собиралась двадцать минут. Не надела чёрное. Надела то, в чём была: джинсы и свитер, потому что была суббота, потому что я не на приём еду, потому что мне не нужно, чтобы кто-нибудь на меня смотрел. Волосы я собрала в хвост.
Я посмотрела на себя в зеркало и подумала, что за все три поездки в этот дом я первый раз выгляжу как человек, который едет по делу.
Я взяла ключи и вышла. Ворота не открылись. Моя машина была той же самой, плохо тянущей в гору.
Я вышла, подошла к железной коробке и сказала:
— Добрый вечер. Это Адель. Я была у вас несколько раз.
Щелчок.
— Проезжайте.
Женщина у двери была та самая, первая. Лет сорока, в брюках, с дорогой стрижкой, похожая на управляющую хорошим отелем.
Она посмотрела мне в лицо.
— Добрый вечер.
— Добрый вечер.
Я отдала телефон. Она защёлкнула ленту.
— Как к вам обращаться сегодня?
— Адель.
— Помню, — сказала она.
И вот на этом «помню» у меня почему-то отпустило плечи. Она начала читать правила.
— Не надо, — сказала я. — Я их знаю наизусть.
— Я обязана.
— Тогда читайте.
И она прочитала, все три пункта, до последнего слова. Я слушала их четвёртый раз в жизни. И впервые за четыре раза поняла, что они не про этот дом.
Он сидел не в своём кресле. Он сидел на диване у левого камина, и рядом с ним сидела женщина.
Я увидела их от входа, с порога зала, и у меня в груди стало горячо и тесно, и это было ровно то же самое ощущение, которое я испытала полтора года назад, когда Ирен положила ему руку на плечо на пять секунд.
Женщине было лет тридцати. Светлые волосы, зелёное платье, красивая. Они разговаривали. Она смеялась. Он сидел вполоборота к ней, в тёмном, с застёгнутыми у запястий рукавами, и держал в руке бокал, и я даже отсюда видела, что уровень в нём не менялся.
Я стояла в дверях, наверное, минуту. За эту минуту во мне прошло всё. Сначала я хотела развернуться и уехать. Потом я хотела подойти к ним и сесть третьей. Потом я очень ясно увидела мужчину у окна, одного, с бокалом, и поняла, что могу за пятнадцать минут сделать так, что Флориан встанет.
И вот тут я остановила себя. Не усилием. Просто мне стало скучно. Вот это самое странное чувство за весь вечер, и я до сих пор не умею его толком описать.
Я стояла на пороге зала и смотрела на этот отработанный, знакомый, тысячу раз проигранный сценарий, и мне стало от него смертельно скучно. Я два года играла в одну и ту же игру, с двумя разными мужчинами, в двух разных ролях, и я наперёд знала каждый ход. Я могла бы сыграть её ещё раз, с закрытыми глазами.
Мне не хотелось.
Я пошла через зал. Прямо. Не вдоль стены, не делая вид, что рассматриваю картины, не останавливаясь у столика с водой. Я шла и смотрела на него, и он поднял глаза, когда мне оставалось метров пять. Я видела, как он меня увидел. У него дёрнулось что-то в лице, и он сел прямее, и на секунду у него сделалось такое выражение, какого я не видела за два года. Он испугался. Не меня. Того, что сейчас будет.