Измени мне, если любишь

Я сказала это нарочно. Я потом полгода буду делать это нарочно, и вот здесь, в конце октября, в коридоре, это случилось первый раз в жизни, и я даже помню, как у меня внутри от собственной наглости стало горячо.

Он посмотрел на меня очень долго. А потом развернул меня лицом к стене.

Он задрал на мне платье и держал меня одной рукой поперёк груди, у самого горла, а второй раздвинул мне ноги коленом. Он не спешил. Он трогал меня сзади, не давая повернуться, и нашёл всё, что хотел найти, и сказал мне в ухо очень спокойно:

— Ты мокрая насквозь. Ты стояла тут и орала на меня мокрая.

У меня подогнулись колени.

— Скажи, чего ты хотела весь вечер.

— Ничего я не хотела.

— Адель.

— Отпусти.

— Скажи.

И я сказала. Я сказала прямо в обои, шёпотом, самое грязное, что у меня было, и половину этого я до того вечера вообще не произносила вслух.

Он вошёл сзади одним движением и без всякой подготовки, и я вскрикнула, и он тут же остановился.

— Больно?

— Нет.

— Точно?

— Флориан, если ты сейчас остановишься, я тебя убью.

И вот тут он засмеялся, коротко, один раз, и перестал сдерживаться.

Он делал мне больно. Не случайно и не в пылу, а ровно настолько, насколько я попросила минуту назад, и ни на миллиметр больше, и это было самое страшное и самое сладкое за весь год. Он держал меня за горло сзади, не перекрывая, а просто держал, и вторую руку положил мне на живот и притянул к себе, и говорил мне в затылок.

Он говорил такое, от чего у меня подкашивались ноги. Он спрашивал, чья я. Он заставлял отвечать. Он спрашивал, что я буду делать в следующий раз, когда задержусь, и я говорила: напишу, и он говорил: громче, и я говорила громче.

Я помню, что в какой-то момент начала смеяться. Прямо там, между всем этим, у меня начался нервный смех, и он спросил, что смешного, и я сказала: ничего. Смешно было то, что я за десять минут до этого стояла в пальто и извинялась.

Мы перебрались в спальню, потому что у меня перестали держать ноги, и продолжили там, и это шло до третьего часа, с перерывами. В один из перерывов он лежал на спине, а я на нём, и он гладил меня по затылку, и сказал очень тихо, почти в шутку:

— Не делай так больше.

— Как?

— Не пропадай.

— Хорошо, — сказала я.

Вот и всё. Два слова, сказанные в темноте, после всего, тем голосом, каким просят не о правиле, а об одолжении.

А под утро он взял меня ещё раз, медленно, почти нежно, уже без единого слова, и вот от этого третьего раза я плакала.

Утром я обнаружила у себя в районе ключицы лопнувший сосуд. Маленькое красное пятно, похожее на след от укола, и рядом ещё одно, побольше и темнее, которое пришлось неделю закрывать воротником.

Я стояла перед зеркалом в ванной и смотрела на них минут пять. Я была счастлива. Идиотски, полностью, до звона счастлива, и мне хватило ума понять, отчего именно. Не от секса. От того, что он четыре часа сидел на кухне.

Я вышла, сварила кофе на двоих и подумала одну короткую мысль, которую тут же выкинула из головы и вспомнила только через три месяца, в феврале.

Мысль была такая: интересно, что будет, если в следующий раз не написать нарочно.

Но тогда я начала писать, когда задерживаюсь. Не потому что он просил. Он не просил ни разу за весь год. Просто я один раз увидела, во что превращается кухня, когда я не пишу, и больше не захотела. Потом я начала писать, когда выхожу. Потом когда меняются планы. Потом просто так. К декабрю я отчитывалась четыре-пять раз в день, и это выглядело как забота, и называлось у нас «отчёт», и мы оба над этим смеялись.

В ноябре мы начали смеяться над этим. Вот тут, если бы у нас был кто-то со стороны, нас надо было бы хватать за шиворот. Мы выработали целый язык. Он приходил и говорил:

— Отчёт. Мастерская, восемь часов, один. Обедал один. Звонков четыре, все по работе, один от матери. Ирен не писала.

Я хохотала. Я потом отвечала:

— Принято. Со своей стороны: кабина, шесть часов, напарница, координатор написал два раза, оба по расписанию, ответила через час, специально.

— Почему через час?

— Чтобы ты видел, что не сразу.

— Ты больная.

— А говорила, что псих это ты.

— Я и есть псих.

— Ты меня заразил.

И вот на этом мы оба каждый раз ржали. Я записываю эти диалоги дословно, потому что их надо прочесть именно такими, какими они были: весёлыми.

Нам было хорошо. Я хочу, чтобы это было понятно, потому что со стороны эта глава наверняка выглядит как хроника болезни, а изнутри она была лучшим периодом моей жизни на тот момент.

Мы много смеялись. Мы за ту осень съездили на три дня в горы, где я впервые за десять лет встала на лыжи и упала на первом же спуске, и он хохотал так, что сам сел в снег. У нас был свой язык, свои шутки, своя мастерская, своя кухня и свой способ проводить субботу.

И у нас был секс, после которого я приходила в кабину и сидела с дурацким лицом.

Всё, что происходило между нами, работало. Просто оно работало на топливе, которое мы вдвоём добывали друг у друга, и которое кончалось.

Горы стоит описать отдельно, потому что это была лучшая наша поездка и потому что даже там всё было видно, если бы кто-нибудь смотрел.

Мы сняли дом на три дня, деревянный, с печкой, в сорока минутах от подъёмников. Я не стояла на лыжах десять лет и упала на первом же спуске, причём не просто упала, а эффектно, с разлётом палок, и он хохотал так, что сам сел в снег, и мы минут пять не могли встать, потому что каждый раз, когда один поднимался, второй начинал смеяться заново.

Вечером он топил печку и делал это с тем же лицом, с каким работает: серьёзно, по порядку, без суеты. Я сидела на полу, завернувшись в плед, и смотрела на его спину. И вот в один из этих вечеров, где-то на второй день, он сказал:

— Хорошо тут.

— Хорошо.

— Никого нет.

Я засмеялась.

— В смысле?

— В прямом. — Он закрыл дверцу печки. — Три дня ни одного человека, кроме нас. Никто на тебя не смотрит. Мне очень спокойно.

Он сказал это просто, как говорят про погоду. Я сидела на полу в пледе и улыбалась, и мне было тепло и хорошо, и я подумала: какой милый. Сейчас я читаю эту фразу и вижу в ней ровно то, что в ней было. Ему было хорошо не от гор. Ему было хорошо от того, что меня три дня никто не видел.

В конце ноября напарница в перерыве спросила, как дела. Я сказала: прекрасно. Она сказала:

— Ты уже месяц во время смены кладёшь телефон экраном вверх.

Я посмотрела на свой телефон, лежащий на пульте экраном вверх.

— И?