Страница 22 из 64
Новая сторона
Я поехала не в ближайшую субботу.
Я выждала ещё две.
Не из кокетства и не для того, чтобы выдержать паузу. Мне надо было убедиться, что я еду не оттуда, а туда. Он ведь ровно это мне и сказал, и я две недели проверяла на себе его формулировку, как проверяют чужой перевод: закрываешь оригинал и смотришь, стоит ли фраза сама по себе. Она стояла.
В ту субботу я собиралась двадцать минут и надела то же тёмно-зелёное. Я долго крутила его в руках, потому что это было платье из того вечера, и по всем законам жанра его полагалось выкинуть.
Я его надела. Оно моё. Я его выбирала два часа в своей ванной под своей плохой лампой, задолго до того, как кто-то решил, что оно на витрине.
Ворота не открылись и в этот раз. Я уже знала, что не откроются, и вышла из машины спокойно, и сказала в железную коробку:
— Добрый вечер. Это опять я.
Щелчок.
— Проезжайте.
Женщина у двери спросила, как ко мне обращаться сегодня. И я вдруг сказала:
— Адель.
Она на секунду подняла брови. Очень чуть-чуть, я бы не заметила, если бы не смотрела ей в лицо специально.
— Настоящее? — спросила она.
— Да.
— Здесь так почти никто не делает.
— Я знаю.
Она защёлкнула ленту у меня на запястье.
— Хорошего вечера, Адель.
И вот от того, как это прозвучало, у меня внутри что-то встало на место. Впервые за два месяца меня назвали моим собственным именем в этом доме.
Он сидел там же. Я не стала обходить зал и делать вид, что рассматриваю картины. Я взяла воды, пересекла зал по прямой и остановилась перед его креслом. Он поднял глаза.
— Одна? — сказал он.
— Теперь да.
Секунду он не двигался. А потом встал. Я не ожидала, что это будет так много значить. Он просто поднялся из кресла, в котором сидел оба раза, когда я его видела, и оказался на голову выше меня, и зал за его спиной стал не важен.
— Когда? — спросил он.
— Шесть недель назад.
— Из-за меня?
— Нет.
Он смотрел мне в лицо секунды три.
— Хорошо, — сказал он.
Он отвёл меня к дивану в углу, где не было никого, и сел рядом, и вот тогда я впервые за три встречи оказалась с ним на одной высоте.
— Рассказывай.
— Что?
— Всё.
И я рассказала.
Я рассказывала минут сорок, и он не перебил ни разу. Я рассказала про тридцать восемь дней, про то, как варилась турка, про три недели, в которые он смотрел мне в лицо и я думала, что мы справились. Про пятницу. Про «тоже». Про то, как он посмотрел на меня, когда понял, и как у него на лице было разочарование.
Про август и начало сентября. Про «мне рассказывали» и паузу, которую я услышала и пропустила. Про коробки. Про кинзу на бордюре. Про ужин в рыбном и про его руку у меня на талии.
Флориан слушал. Он ни разу не сказал «я же говорил», хотя имел полное право сказать это четыре раза. Когда я закончила, он спросил только одно:
— Ты убрала его руку сама?
— Сама.
— Хорошо.
И вот тут я сделала то, ради чего, как мне казалось, приехала. Я повернулась к нему и сказала:
— Я одна. Я всё сделала, как вы… как ты сказал. Я приехала не оттуда, я две недели это проверяла.
— Верю.
— Тогда пойдём наверх.
Он молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы я успела услышать собственные слова.
— Нет, — сказал он.
У меня вспыхнуло лицо.
— Опять?!
— Опять.
— Знаешь, — я даже засмеялась, — у меня начинает складываться впечатление, что ты просто так развлекаешься. Два месяца. Два месяца я езжу к тебе в этот дом, как на приём к врачу…
— Три раза.
— Что?
— Ты была здесь три раза, — спокойно сказал он. — Считая тот, когда тебя привезли.
Я замолчала.
— Ты рассталась с человеком шесть недель назад, — сказал он. — Ты с ним прожила пять лет. Ты неделю назад сидела с ним в ресторане и думала о том, чтобы вернуться. Не спорь, ты сама мне это только что рассказала.
— И что?
— И то, что если мы сейчас поднимемся наверх, ты завтра проснёшься и будешь думать не обо мне.
— Ты опять решаешь за меня.
— Нет. — Он повернулся ко мне всем корпусом. — Я решаю за себя. Я не хочу быть лекарством.
Я сидела и держала стакан, и у меня дрожали руки от злости.
— Тогда чего ты хочешь? — сказала я. — Скажи прямо, я устала угадывать.
Он ответил не сразу.
— Я хочу посмотреть, придёшь ли ты ко мне, когда перестанет болеть из-за него.
— А если не перестанет?
— Тогда не придёшь.
— А если перестанет и я всё равно не приду?
— Значит, я ошибся.
Он сказал это без малейшей паузы, и вот это меня добило окончательно. Он допускал, что ошибётся. Он сидел рядом со мной на диване и вслух допускал, что весь его расчёт может не сработать и что он останется ни с чем, и говорил об этом так же ровно, как про бокал, который не пьёт.
Я никогда в жизни не видела такого спокойного мужчину. Мне хотелось одновременно дать ему пощёчину и лечь головой ему на колени.
— И что мне теперь делать? — спросила я. — Ездить сюда по субботам и разговаривать?
— Нет.
— Прекрасно. А что?
— Поужинать со мной.
Я уставилась на него.
— Что?
— Поужинать. — Он чуть пожал плечом. — В городе. В среду или в четверг, как тебе удобнее. Два часа, обычный стол, никаких домов за воротами.
— Ты зовёшь меня на свидание.
— Да.
— Сюда я приезжаю третий раз, а ужинать мы идём впервые.
— Именно.
Я засмеялась. По-настоящему, в голос, и на нас обернулись от карточного стола.
— Ты понимаешь, насколько это ненормально? — сказала я.
— Понимаю.
— Люди делают наоборот.
— Люди много чего делают наоборот, — сказал он. — И потом приезжают сюда с мужчинами, которые их показывают.
Мы поужинали в четверг. Он выбрал место, о котором я не слышала, хотя знаю в этом городе всё, что можно знать: маленькое, на восемь столов, без вывески, с кухней, которую видно из зала.
Он был в джинсах. Меня это почему-то поразило больше всего. Я видела его трижды, и все три раза он был в тёмном костюме с застёгнутыми у запястий рукавами, и я успела решить, что он так и живёт. А он пришёл в джинсах и свитере, с влажными волосами, потому что шёл дождь.
Он выглядел моложе и обыкновеннее, и я почувствовала укол разочарования и тут же сама себе за него влепила.
Он опоздал на четыре минуты и извинился. Я до сих пор помню, как это меня развеселило: человек, который два раза выставил меня за дверь, извинялся за четыре минуты.