Страница 21 из 64
Я до сих пор считаю тот вечер одним из лучших в своей жизни, и мне до сих пор немного стыдно в этом признаваться.
Второго января я вымыла квартиру полностью, до плинтусов.
Третьего повесила две полки и сама их просверлила, и они висят до сих пор, и одна чуть криво.
Четвёртого я поймала себя на том, что переставляю в шкафу посуду так, как удобно мне, а не так, чтобы ему было легко дотянуться до своей кружки.
На это ушло три минуты.
Я потом сидела на полу кухни и смотрела на открытый шкаф и думала: пять лет. Пять лет посуда стояла под чужую руку, и никто меня об этом не просил ни разу.
На четвёртой неделе Фабиан позвонил. Я увидела его имя на экране и села, где стояла. Он говорил спокойно. Спросил, как я устроилась. Сказал, что нашёл у себя мою коробку с документами и что надо бы отдать. Спросил, не нужна ли помощь с чем-нибудь тяжёлым, потому что у меня там шкаф.
И под конец сказал:
— Я тут подумал. Может, поужинаем?
Пауза.
— Просто поужинаем. Без вот этого всего.
И вот здесь, дорогие мои, я и подошла к краю. Потому что я не сказала «нет». Я сказала:
— Давай.
Мы поужинали в среду. В том же рыбном, где нас знают и где он полтора месяца назад открыл при мне три вкладки с квартирами. И это было хорошо. Вот что самое подлое. Это был отличный вечер. Мы смеялись. Он рассказывал про работу, я про декабрьскую серию. Он не давил, не выяснял, не намекал. Он один раз коснулся моей руки, когда передавал хлеб, и убрал руку, и не делал из этого события.
К десерту я поймала себя на очень ясной мысли, и мысль была такая:
Можно вернуться.
Вот прямо сейчас. Сказать одну фразу. Он обрадуется. Через месяц всё зарастёт, через полгода забудется, через год мы будем рассказывать это как страшную историю из нашего прошлого, которую мы пережили, и будем этим даже немного гордиться.
Я сидела над десертом и совершенно отчётливо видела эту жизнь. Она была неплохая. Она была очень, очень неплохая.
Он проводил меня до машины. И у машины сказал:
— Я не буду сейчас ничего предлагать. Я знаю, что рано.
— Спасибо.
— Но я хочу, чтобы ты знала, что я жду.
И положил мне руку на талию. Обычное движение. Пять лет обычное. И у меня в голове включилось.
Ему было нормально представить меня с другим.
Не как обида. Не как боль. Просто как факт, сухой, вроде показания счётчика. Я стояла у своей машины, его рука была у меня на талии, и я с абсолютным спокойствием понимала, что это никуда не делось, не выцвело и не уменьшилось за месяц.
И ещё я поняла вторую вещь, которая была хуже первой. Если я сейчас вернусь, то вернусь не потому, что хочу его. Я вернусь, потому что мне страшно одной в три часа ночи.
Я убрала его руку. Своей рукой. Физически. Ровно тем же движением, которым убирала её в зале с двумя каминами полтора месяца назад. Он это заметил. Я увидела, как он это заметил.
— Извини, — сказал он.
— Ничего.
— Я не подумал.
— Всё нормально, Фабиан.
Я села в машину и уехала, и весь путь до дома у меня тряслись руки, и я включила радио погромче, чтобы не слышать себя.
Дома я не стала включать свет. Я села в кресло в пальто, как тогда, и просидела так, кажется, час. И где-то внутри этого часа у меня наконец сложилось то, что не складывалось шесть недель. Я не хочу назад. Не «не могу». Не «не имею права». Не «мне мешает гордость». Просто не хочу.
Я не хочу обратно в квартиру с кухней-коридором и мариной за двести сверху. Не хочу обратно к женщине, которая перед тем, как убрать чужую руку, полчаса подбирает формулировку. Не хочу обратно в жизнь, где я всё понимаю про человека рядом и ни разу за пять лет не сказала ему ни одного неудобного слова, потому что удобнее было промолчать.
Мне было бы там тепло. Мне было бы там очень тепло, и через полгода я бы забыла, что когда-то умела иначе.
Я сидела в темноте в пальто и плакала в последний раз за ту зиму, и это был уже совсем другой плач, не тот, что на бордюре с кинзой. На следующее утро я написала ему одно сообщение.
«Спасибо за вчера. Я не вернусь. Это не обида и не назло, я правда всё взвесила. Прости».
Он ответил через сорок минут.
«Я понял. Ты знаешь, где меня найти».
И больше мы почти не писали.
Через два дня я сделала ещё одну вещь, о которой потом много думала. Я поехала в старый район и прошла мимо нашего подъезда. Не специально. У меня там нотариус, я забирала документы, и обратно можно было идти двумя улицами, и я пошла той, которой ходила пять лет.
Я остановилась напротив и посмотрела на наши окна. На балконе стояли два стула, один развёрнутый боком. В кухонном окне горел свет. И я стояла на другой стороне улицы, в декабре, в пальто, и очень внимательно прислушивалась к себе, ожидая, что меня сейчас накроет. Не накрыло. Было грустно. Было по-настоящему грустно, и я даже не стала это в себе давить, я постояла минуты три и дала себе как следует погрустить. Но того, чего я боялась, не случилось. Мне не захотелось перейти дорогу.
Я пошла дальше и на углу зачем-то обернулась, и вот тогда поняла, что именно изменилось. Я смотрела на эти окна как на чужие. Не как на отнятые. Не как на потерянные. Как на чужие, в которых живут люди, к которым я не имею отношения. Полтора месяца назад я там варила кофе.
В ту неделю я в первый раз за полтора месяца посмотрела в календарь и увидела там субботу. Не как дату. Как субботу. Я тогда ничего не решила. Я просто заметила, что смотрю на неё уже минуты полторы.