Измени мне, если любишь

Расторжение

Фабиан вернулся в воскресенье к семи вечера, с сумкой, с банкой варенья от матери и с рассказом про то, как отец опять полез чинить бойлер. Я сидела на кухне и слушала.

Я не сказала ему, что ездила. И вот это, а не всё остальное, окончательно объяснило мне, что мы закончились. Не потому, что я скрыла. А потому, что мне было всё равно, что я скрыла. Ни укола, ни возни в животе, ни желания оправдаться. Я сидела, слушала про бойлер и чувствовала ровно то же, что чувствуешь, когда коллега рассказывает про свою дачу. Пять лет назад я не могла скрыть от него, что купила туфли.

Я тянула ещё четыре дня. Не из трусости, а потому что хотела быть уверена. Я всю жизнь проверяю себя по два раза, у меня профессиональная деформация: если ты услышал не то и сказал это вслух, обратно уже не заберёшь.

Четыре дня я честно искала причину остаться. Их было полно. Пять лет. Общая квартира, общая турка, общий язык из шуток, которые больше никто в мире не понимает. Его мать, которая звонит мне на день рождения раньше, чем он. Четверо друзей, с которыми мы ужинаем по пятницам и которые после развода достанутся ему, потому что они его. Кальмары.

И главное: он не врал мне тридцать восемь дней. Он один раз соврал за рулём и потом честно отвечал на всё, что я спрашивала, в половине второго ночи, голый по пояс, не пытаясь ни разу вывернуться.

Он исправлялся. По-настоящему, не для галочки. Он отменял пятницы. Он говорил словами. Он ни разу за две недели не решил за меня, всерьёз я что-то сказала или нет.

Любая женщина на моём месте сказала бы: ну вот же, человек старается. Я и говорила себе это все четыре дня. А на пятый поняла, в чём дело, и формулировка была такая простая, что я даже не сразу поверила, что искала её так долго.

Я его простила. И это ничего не изменило.

Я даже составила список. Это звучит дико, но я так работаю: когда решение не даётся, я его раскладываю. Я села в среду вечером, открыла блокнот, в котором обычно пишу термины к сессии, и написала сверху два слова.

«Остаться». «Уйти».

Под «остаться» набралось восемнадцать пунктов. Я честно старалась, я не поддавалась, я писала туда всё, включая варенье его матери и то, что он умеет открывать окна в машине ровно на ту щель, которая мне нужна.

Под «уйти» я написала один.

Я смотрела на этот лист минут двадцать. Восемнадцать против одного, и решение было принято, и оно было не в пользу восемнадцати. Потому что восемнадцать пунктов отвечали на вопрос «хорошо ли мне с ним». А один отвечал на вопрос «кто я рядом с ним». Я вырвала лист и выбросила.

В четверг я вернулась с работы раньше него и села в кресло, не раздеваясь, и просидела так минут сорок. Потом он пришёл.

— Привет. Ты чего в темноте?

Он включил свет и увидел моё лицо. Он не дурак, и он меня знает лучше всех на свете. Он остановился в дверях с ключами в руке и сказал:

— Ясно.

Просто «ясно». Я до сих пор от этого сжимаюсь. Пять лет, и всё, что понадобилось, это моё лицо в кресле и одно слово.

Мы разговаривали четыре часа. Я не буду записывать всё, потому что половина была по кругу, а вторая половина была про такое, что я до сих пор не могу вспоминать подряд. Главное было так.

— Я не могу больше на тебя смотреть так, как раньше, — сказала я.

— Я исправился.

— Я знаю.

— Нет, послушай. — Он сел на пол, напротив кресла, как тогда. — Я правда всё сделал. Я всё, что ты сказала, я всё сделал. Я больше туда ни ногой, я тебе про всё рассказываю, я тебя слышу, я ни разу за две недели…

— Я знаю. — Я не выдержала и всё-таки заплакала. — Фабиан, я всё это знаю. Поэтому мне ещё хуже.

— Почему хуже?!

— Потому что если бы ты был мудаком, я бы просто ушла.

Он закрыл лицо руками. Я пыталась объяснить, и объяснила, кажется, только с третьего раза. Дело не в женщине в красном. Не в том, что он ездил туда дважды до меня. Не в том, что соврал один раз за рулём. Дело в том, что я теперь про него знаю одну вещь и не могу её развидеть. Он стоял в дверях коридора, смотрел, как я иду с посторонним мужчиной к лестнице, и ему было хорошо. Это не преступление. Это даже не подлость. Это просто то, как он устроен, и он имеет полное право быть устроенным как угодно, и в мире полно женщин, которым это подошло бы, и я не собираюсь никому объяснять, что с ним что-то не так. Просто теперь, когда он кладёт мне руку на живот, я это помню. Каждый раз. Все две недели.

— Это пройдёт, — сказал он. — Год, полтора. Люди и не такое переживали.

— Может быть.

— Тогда давай попробуем.

— Мы уже попробовали.

— Две недели!

— Фабиан. — Я вытерла лицо рукавом. — Я две недели лежала рядом с тобой и подбирала слова, которые ты согласишься принять. Я это делала пять лет и до той ночи не замечала ни разу. Теперь я замечаю. И я не хочу прожить ещё пять лет, подбирая формулировки.

Он поднял голову.

— Ты говоришь так, как будто я тебя заставлял.

— Ты не заставлял.

— Тогда при чём тут я?!

И я честно ответила:

— Ни при чём. В этом весь ужас.

В какой-то момент, уже ближе к ночи, он спросил про наверх.

— Один вопрос. Один, и я больше никогда.

— Спрашивай.

— Если бы я тогда не пошёл с ней. Если бы я остался в зале и смотрел, как ты поднимаешься. Ты бы всё равно ничего не сделала?

Я долго молчала.

— Я не знаю, — сказала я.

И это была правда, и она была отвратительная, и я до сих пор не знаю ответа. Он кивнул.

— Спасибо, что не соврала.

— Не за что.

— Нет, — сказал он. — Есть за что.

Была ещё одна вещь, которую я записываю только потому, что обещала себе записывать всё. Мы в ту ночь переспали.

Я не знаю, как это объясняется, и не собираюсь объяснять. Мы просидели на полу четыре часа, мы всё друг другу сказали, всё было кончено и оба это знали, и в третьем часу он протянул руку и вытер мне щёку большим пальцем, и я повернула к этой руке лицо.

Это было лучшее, что у нас было за последний год. Он смотрел мне в лицо всё время. Все пять лет были в этом, вся квартира с кухней-коридором, вся турка, все кальмары, всё, чем мы были до того вечера. А потом он заснул за четыре минуты, а я лежала и понимала, что ничего не изменилось.

Вот тогда я окончательно успокоилась. Потому что если после такой ночи не передумываешь, значит, ты не ошиблась.

Мы разъехались за девять дней. Это оказалось невыносимо буднично. Я думала, будет сцена, крики, разбитая посуда, хоть что-нибудь, за что потом можно зацепиться и сказать: вот тогда мы окончательно.