Страница 11 из 64
— Это что, комплимент такой?
— Это факт.
Я тогда услышала: «я увидел тебя новой и влюбился заново». Я услышала это, потому что была счастлива и потому что выбирала из трёх возможных значений то, которое мне подходило.
Он имел в виду другое. Он имел в виду: я не знал, что ты на такое способна. Оказывается, способна. Оказывается, при правильных обстоятельствах ты идёшь наверх с посторонним мужчиной и потом возвращаешься домой, и утром варится кофе, и ничего не рушится.
Он три недели любил меня за то, чего я не делала. Он смотрел мне в лицо не потому, что увидел меня. Он смотрел мне в лицо, потому что пытался там что-то разглядеть.
Квартиру с террасой мы поехали смотреть в воскресенье. Она оказалась хуже, чем на фотографиях, и это ещё мягко сказано. Терраса выходила на стену соседнего дома, до которой было четыре метра, и на этой стене висели одиннадцать кондиционеров. Я их посчитала, пока агент рассказывал про инфраструктуру.
В ванной кто-то положил плитку двух разных оттенков и, видимо, решил, что так задумано. Фабиан молча ходил за мной и очень серьёзно кивал, а когда агент отошёл в коридор говорить по телефону, наклонился к моему уху и сказал:
— Одиннадцать.
— Двенадцать, там за углом ещё один.
— Не считается, он не наш.
Я захохотала в голос, и агент обернулся, и мы оба сделали такие лица, будто обсуждаем стяжку.
В машине мы ещё минут двадцать пересказывали друг другу эту ванную. Он утверждал, что плитку клали два мастера, которые не разговаривали, и что второй узнал про первого только в конце. Я говорила, что нет, это один мастер и у него просто кончилась плитка ровно посередине стены, и он принял решение.
Мы смеялись так, что он съехал на обочину. И вот там, на обочине, при выключенном моторе, он вдруг перестал смеяться, повернулся ко мне и сказал:
— Я хочу, чтобы мы нашли. Не эту. Вообще.
— Найдём.
— Я серьёзно. — Он смотрел мне в лицо. — Я последние полгода вёл себя как мудак, и я знаю, что вёл. Я не хочу так дальше.
И вот это, пожалуйста, тоже занесите в протокол. Он это сказал. Сам. Без моего вопроса, без ссоры, без вина, в три часа дня на обочине по дороге из квартиры с одиннадцатью кондиционерами. Люди, которых потом удобно называть мудаками, к сожалению, иногда говорят именно такие вещи и совершенно искренне.
Я взяла его лицо в ладони и поцеловала, и мы простояли на этой обочине ещё минут сорок.
В тот же вечер я чуть ему всё не рассказала. Мы лежали на диване, он смотрел футбол, я лежала головой у него на бедре и не смотрела ничего, и вдруг у меня прямо в горле встала целая готовая фраза.
Я поднялась туда с ним. Мы ничего не сделали, но я поднялась, и я шла туда, чтобы сделать, и я хочу, чтобы ты это знал.
Я держала её во рту секунд сорок. Я даже начала считать доводы за, как считаю их в кабине, когда надо решить, выносить чужую оговорку в перевод или проглотить. За то, чтобы сказать: между нами не останется этой штуки. Он всё равно видел, как я иду к лестнице. Мы сейчас на подъёме, сейчас вынесем. Врать я не умею и не хочу. Против: мы только что помирились. Он только что сказал про квартиру. Сейчас скажу, и следующий месяц уйдёт на разбор, а не на нас. И ещё одно, самое трусливое: а вдруг он спросит, почему я не сделала.
Я не хотела объяснять человеку, которого люблю, почему не переспала с чужим мужиком. Вот до чего я себя догнала за три недели.
Я проглотила фразу и погладила его по колену, и он не отвёл глаз от экрана, положил мне руку на затылок и стал перебирать волосы. Если бы я тогда открыла рот, он открыл бы свой.
Мы разошлись бы на тридцать шестой день, а не на тридцать восьмой, и я не знаю, было бы это лучше. Наверное, было бы. Двумя днями меньше в этой версии реальности, в которой меня любили за то, чего я не делала.
До того вечера, когда всё вскрылось, оставалось одиннадцать дней. Я провела их прекрасно.
Я работала два дня подряд на закрытых переговорах, и меня позвали ещё на серию в декабре, с хорошим контрактом. Мы посмотрели те четыре серии, на которых когда-то бросили сериал, и бросили снова, на шестой. Он купил мне дурацкие носки с кальмарами, потому что тема кальмаров у нас к тому моменту разрослась в полноценную семейную религию.
Ни одного звоночка. Ни одного знака. Совсем.
Я иногда думаю, что если бы в те одиннадцать дней хоть что-нибудь скрипнуло, мне потом было бы легче. Было бы за что зацепиться, было бы куда положить: вот, я же чувствовала, я же замечала. Не чувствовала и не замечала.
Я была абсолютно, безмятежно счастлива ровно до той секунды, когда он открыл рот.