Страница 23 из 61
— Ты любишь его? — спросил Эрдан.
Я посмотрела на носки своих туфель.
— Я не хочу с ним жить.
— Я спросил не это.
— Не знаю, как назвать то, что к нему чувствую. Меня тянуло к нему. Хотелось, чтобы он смотрел на меня, ждал встречи. Слышать, что он помнит, какой я была раньше. Но я не выбирала с ним дом, не представляла, что проснусь рядом через год. Когда он заговорил об этом, мне захотелось уйти.
— И тогда ты осталась и пообещала ему общую жизнь.
— Да.
Эрдан медленно провел ладонью по подоконнику. Я знала этот жест: он проверял, не оставил ли кто-нибудь там чашку или книгу. В этот раз на подоконнике ничего не было. Он остановил руку и убрал ее.
— Скажи мне еще кое-что, — произнес он. — Когда мы говорили о верности, ты понимала, чего я хочу?
— Понимала.
— У тебя были сомнения? Может быть, ты решила, что я прошу больше, чем готов дать сам?
— Нет.
— Тогда почему ты не сказала, что больше не согласна?
Я стерла слезу с щеки, прежде чем она добралась до подбородка.
— Потому что хотела, чтобы ты оставался со мной. Если бы сказала о Лиоре, ты мог уйти.
— Да. Мог.
Он развернулся к комнате.
— Ты оставила мне только то, что сама решила показать. Я спрашивал, что с тобой происходит. Думал, чем могу помочь. В четверг заговорил о браке, потому что был уверен: ты хочешь быть со мной, только не веришь, что я хочу того же. А ты в это время писала ему, что еще немного, и уйдешь.
— Я не писала после нашего разговора сразу. На следующий день.
Эрдан помолчал.
Я закрыла лицо ладонями.
— Прости. Я не знаю, зачем поправляю. Это не важно.
— Мне тоже кажется, что не важно.
Я опустила руки. Он стоял неподвижно, лицом ко мне, и я впервые обрадовалась тому, что он не видит меня. Мне стало так стыдно за эту радость, что я заговорила, лишь бы не оставаться с ней одна:
— Я испугалась. Ты предложил именно то, чего мне хотелось, а я уже все испортила. Пока мы не говорили об этом, я могла думать, что у нас ничего не получится. Что я не знаю, кем для тебя останусь. А потом ты спросил про брак, и мне стало еще страшнее рассказать.
— Ты хотела выйти за меня?
— Да.
— С этой тайной?
Я заплакала. Тихо, без всхлипов; слезы текли, и я не успевала вытирать их ладонью. Эрдан не подошел. Я вытащила платок из кармана, расправила его и промокнула лицо.
— Я не думала дальше ближайшего разговора, — сказала я. — Мне хотелось, чтобы он закончился хорошо. Чтобы ты не передумал. А что будет потом, если ты узнаешь через месяц или через год... Я отодвигала это.
Эрдан подошел к столу. Я подумала, что он сядет рядом, и придвинула ноги, освобождая ему место. Он остался стоять с другой стороны.
— Ты правда считала, что я стыжусь тебя?
Я подняла голову.
— Иногда. Когда при людях все становилось так, будто между нами ничего нет.
Он кивнул.
— Я должен был поговорить с тобой раньше. Договориться, как мы будем жить в этом доме. На приеме я ответил плохо. Ты сказала мне об этом, и я услышал.
— Я знаю.
— Но первое воскресенье было до приема.
— Да.
— И та ночь, когда ты якобы помогала знакомой, тоже.
— Да.
— Значит, ты пришла ко мне говорить об обиде, уже зная, о чем я не знаю.
Я сжала мокрый платок.
— Да.
— Я извинился. Ты осталась со мной. В воскресенье обещала больше не молчать, если что-то не так. Через два дня пошла к нему.
Он замолчал, и я увидела, как дрогнула его нижняя губа. Совсем немного. Эрдан сжал рот, отвернулся и оперся руками о стол.
Я поднялась.
— Не подходи.
Я остановилась возле кресла.
— Я только...
— Нэрис, не надо.
Я села обратно. Платок остался зажатым в кулаке. Мне некуда было деть желание обнять его: я все еще знала, как это делала, с какой стороны подходила, как он находил мою руку. А сейчас любое движение к нему требовало разрешения, которого он не давал.
— Ты была вправе уйти после того приема, — сказал Эрдан. — Или раньше. Потребовать ответа, разозлиться. Я мог оказаться человеком, с которым ты не хочешь жить. Но ты должна была сказать мне об этом.
— Должна была.
— Не соглашайся только потому, что я сейчас говорю. Ты ведь и раньше соглашалась.
Я уткнулась взглядом в платок.
— Я не могу сделать так, чтобы ты сейчас мне поверил.
— Не можешь.
Мы оба замолчали. Во дворе еще продолжали работать. Кто-то рассмеялся, потом окликнул собаку за воротами. Я раньше никогда не замечала, как много слышно из этого кабинета, если не разговаривать.
Эрдан сел за стол, на свое рабочее место. Я осталась у его прежнего кресла. Между нами лежали два письма, которые он просил прочитать ему после обеда.
— Вчера вечером ты поэтому не осталась? — спросил он.
Я кивнула, спохватилась и ответила:
— Да. Я вспомнила, что сказала тебе днем. Что у меня никого не было. Не смогла продолжать.
— А до этого могла.
— Могла.
Он провел пальцами по краю лежавшего перед ним листа.
— Я ведь ждал тебя по вечерам, — сказал он. — Даже когда знал, что ты занята. Прислушивался: пройдет мимо или заглянет.
Я потерла платком щеку.
— Иногда работал дольше, чем нужно. Просто чтобы не ложиться, пока не придешь.
— Эрдан...
— Я не понимаю, как теперь вспоминать это.
Я посмотрела на его лицо и вдруг поняла, что ждала до сих пор. Одной привычной интонации. Моего имени, произнесенного мягче. Его руки, которая потянется ко мне, потому что ему тоже больно и мы всегда искали друг друга, когда было плохо.
Эрдан не протягивал руку.
— Можно я возьму тебя за руку? — спросила я.
Он ответил не сразу.
— Нет.
Я кивнула. На этот раз не стала добавлять ничего вслух.
Он отодвинул письма и положил обе ладони перед собой.
— Я больше не хочу быть с тобой, Нэрис.
Я посмотрела на него, не веря, что он уже сказал это. Мне казалось, мы должны еще долго говорить. О первом воскресенье. О каждом моем письме. Он должен был задать вопросы, на которые у меня не было ответа, рассердиться сильнее, велеть уйти и потом снова позвать, потому что не все выяснил.
— Эрдан...
— Между нами все кончено.
Он говорил медленно, с усилием выговаривая слова. Я слышала это усилие и пыталась найти в нем сомнение.
— Ты сейчас очень зол, — сказала я.
— Да.
— Может быть, мы не будем сегодня решать...
— Я уже решил.
Я прижала платок к губам.
— Я люблю тебя.
— Я слышал.