Страница 99 из 175
Четвертый отрывок из дневника
Москва, август 1952 года
Сегодня утром Рафик принес мне новости о новых тревожных событиях. Хозяин собирает новые досье. Из семнадцати подтвержденных имен шесть – ведущие московские врачи, остальные – представители интеллигенции, близкие к партийному руководству, и по меньшей мере пятеро из них – евреи.
Новость становится еще более зловещей, когда я узнаю, что дело будет решаться не в обычном порядке, а вместо этого Старик поручил все это дело своему приспешнику Игнатьеву
[22]
[Игнатьев Семен Денисович – министр государственной безопасности СССР, которому Сталин поручил сфабриковать события так называемого «дела врачей». До 1960 года занимал высокие партийные должности, в 1960 году ушел в отставку по состоянию здоровья, умер в 1983 году.]
, а это значит, что на данный момент я не контролирую ситуацию.
В обычное время я бы обсудил этот вопрос с Хозяином лично, но что-то подсказывает мне, что здесь нужно действовать с предельной осторожностью. Его настроение становится все более непредсказуемым, и вчерашний вечер в Кунцеве был особенно тяжелым. Он снова сыпал своими ехидными колкостями, которые в последние недели были направлены в адрес Молотова, который терпел их с невозмутимой болезненной ухмылкой, и в какой-то момент, потеряв самообладание, вытряхнул горящий трубочный табак на этого подхалима Ворошилова.
Затем, в предрассветные часы, он принялся за меня – прежде такого почти никогда не случалось.
Он заговорил об Израиле, «этом сионистском рассаднике микробов, внедренном американцами прямо у наших азиатских границ», затем повернулся ко мне через стол и сказал: «Но, конечно, некоторые из нас не могут быть так же бдительны к этой опасности, как другие, в особенности те, кто работал в таких организациях, как Еврейский антифашистский комитет».
Я чувствовал, как остальные ухмыляются, глядя на мое якобы неловкое положение. Но меня не так легко было перехитрить. Я посмотрел старому лису прямо в глаза и заговорил по-грузински (что, как обычно, взбесило остальных).
«Хозяин, – сказал я, – хорошо, что мы вовремя разобрались с этим „мингрельским делом“, иначе у нас мог бы зародиться еще один маленький рассадник микробов!»
На секунду мне показалось, что он вот-вот выйдет из себя. Но он громко рассмеялся и, повернувшись к остальным, с огоньком в глазах сказал: «Прокурор, как всегда, прав, он готов к любой опасности. Запомните мои слова – он умнее вас всех, вместе взятых!» И дружески похлопал меня по щеке.
Я почувствовал их ненависть ко мне со всех сторон. Они знают, что я единственный из них, кто осмеливается ответить Старику, и что это не вызывает у него недовольства. Тем не менее мне по-прежнему не по себе. Его растущая озабоченность сионизмом слишком напоминает старые проблемы. Уверен, нас ждет долгая и трудная зима.
Москва, сентябрь 1952 года
Жара продолжается. Город высох, как казарма. Даже молодые саженцы внутри Кремлевской стены засохли и погибают, несмотря на регулярный полив дважды в день.
Настроение у меня плохое, нервы расшатаны. Мой врач, который сам глубоко обеспокоен растущими слухами, винит в моем состоянии чрезмерное употребление алкоголя и прописал мне неприятную диету из фруктов, йогурта и горьких сиропов.
Нина и Сергей все еще в Сочи. Им лучше держаться подальше от Москвы. Дело Игнатия и еврейских врачей еще не дошло до кульминации, но я решил обсудить этот вопрос с Никитой Сергеевичем
[23]
[Хрущев.]
лично, потому что он и Игнатьев близки, как две мыши в кладовой.
Между тем вчера произошел неприятный инцидент. Я возвращался на «паккарде» на Малую Никитскую, когда мы застряли на перекрестке Арбата. В этот момент улицу переходила стайка молодых девушек, очень нарядных и хорошеньких, в темно-синих накидках, коротких платьях и белых носочках. Рафик, который был рядом со мной, сразу прочитал мои мысли и сказал, что это ученицы младших классов балетного училища Большого театра.
Одна девушка особенно поразила меня. Она была выше остальных, очень смуглая, с прекрасным оливковым цветом лица и тем слегка орлиным профилем, который так характерен для мингрелов. Она меня очень взволновала, и на углу следующего квартала я приказал Рафику подойти, как обычно.
Час спустя он позвонил мне на Малую Никитскую и сообщил, что девочка, как я и предполагал, грузинка из Зугдиди. Ее отец работает там школьным учителем. Дочери двенадцать лет, хотя выглядела она старше.
Я видел, что Рафик не в восторге от этого дела, но он в точности выполнил мои указания. Я попросил Анну приготовить ужин на двоих в небольшом кабинете на втором этаже с французским диваном. Это был простой ужин с подобающим случаю молодым вином и коробкой швейцарских шоколадных конфет с ликером.
Рафик приехал с девочкой в 7 часов вечера в неофициальном седане «Волга». Ее отцу сообщили, что я сотрудник Министерства культуры и что наша встреча будет в интересах его дочери. К счастью, моя любовь к музыке должна облегчить задачу.
Ее зовут Татана – изысканное грузинское имя, которое идет к ее поистине очаровательной внешности: простое белое платье, подчеркивающее начавшие округляться груди, и волосы, заплетенные в две темные косички до плеч.
Когда мы встретились, мне показалась, что она нервничает гораздо меньше, чем Рафик, это меня позабавило и подняло настроение на весь вечер. Она была очень вежлива, с приятными сдержанными манерами, которые казались вполне взрослыми; и я мог сказать, что ее переполняет волнение от встречи с таким важным человеком.
Дом явно произвел на нее впечатление, хотя я уверен, она не догадалась, кто настоящий владелец – даже если и была политически грамотна, – ведь Рафик, как обычно, подъехал к нему окольным путем и к черному входу.
Я сразу же проводил ее в кабинет, где предложил ей апельсиновый сироп с двумя крупинками успокоительного. Затем показал свой проигрыватель «Грюндиг» с двумя встроенными динамиками и коллекцию долгоиграющих пластинок, что произвело на нее большое впечатление, поскольку она никогда раньше их не видела. И вскоре я уже разговаривал с ней, как со старым другом семьи. Я поставил ей пьесы Чайковского, Бородина и Вторую фортепианную прелюдию Рахманинова, сказав, что расплакался, когда ее впервые услышал.