Страница 100 из 175
Она сидела на диване и внимательно слушала. Затем я предложил ей немного вина, которое она приняла только после некоторых уговоров. Позже, за ужином, она рассказала мне, что хочет стать великой балериной, как Павлова и Уланова, и очень обрадовалась, когда я сказал, что могу устроить ей встречу с Улановой. Этот девичий энтузиазм в сочетании с ее девственной красотой начал меня по-настоящему очаровывать; и я сравнил ее с некоторыми из этих надутых, развязных шлюх, с которыми внаглую развлекается Абакумов. Рядом с ними Татана была маленькой святой, чистой, как свежевыпавший снег.
К тому моменту, когда мы добрались до шоколадных конфет с ликером, я заметил, что девочка начинает засыпать. Но она явно чувствовала себя со мной в полной безопасности, и я был рад, что она не стала требовать возвращения домой. Она была полностью в моей власти.
Я включил ей еще музыку, и через некоторое время она задремала. Я положил ее стройные ноги на диван, снял с нее туфли, а затем скользнул рукой под платье. Ее бедра были узкими и очень нежными, и это воспламенило мои чувства. Татана почти проснулась, когда моя рука коснулась маленького холмика ее лобка, и я постарался не торопиться. Я вернулся и приглушил свет. Затем быстро разделся и сел рядом с ней. Из-за сочетания успокоительных, вина и шоколада она лишь наполовину осознавала мои робкие ласки. Я снова включил прелюдию Рахманинова, которая еще больше ее убаюкала, пока я расстегивал ее одежду. Ее бюстгальтер был одним из тех новых, что только что поступили в продажу, с маленьким крючком сзади, и не доставил мне никаких хлопот. Вскоре она была обнажена, за исключением трусиков. Я ласкал ее всю, поглаживая ее маленькие грудки.
Может быть, из-за музыки, но я испытал странное смешанное чувство: мое вожделение, выражавшееся в приливе крови к члену, казалось, смягчалось странным благоговением перед ее красотой – ощущение, которое я испытывал только при созерцании великого произведения искусства или прослушивании прекрасной музыки. Мне стало почти стыдно, когда я поддался своему животному инстинкту.
Я взобрался на нее, опираясь на колени и локти, и в этот момент она проснулась и издала пронзительный крик ужаса. Это послужило мне сигналом изменить тактику. Я посуровел, почти разозлился. Мне пришлось закрыть ей рот рукой и пригрозить. Я сказал, что побью ее, если она не прекратит кричать. Это не возымело действия. Как только я убрал руку, она снова закричала.
Это меня разозлило. Я вскочил, член раскачивался, словно милицейская дубинка, и схватил кожаный ремень, который держу под рукой в ящике комода рядом с диваном. Затем я поднял ее – она была очень легкой – и перевернул, плотно прижав ее лицо к подушке. После этого я нанес четыре быстрых удара по ее ягодицам, не до крови, но достаточно сильных, чтобы на ее нежной, как персик, коже вздулись красные волдыри.
Она все это время кричала, но, когда я отпустил ее, вдруг затихла, и все ее тело стало дрожать с головы до ног. Я снова ее перевернул и подложил подушку ей под ягодицы. Она смотрела на меня широко открытыми глазами, и я распознал симптомы истерики.
К этому моменту я уже полностью возбудился, хотя и контролировал себя настолько, чтобы смазать член вазелином. Я набросился на нее, больше не заботясь о том, чтобы не причинить ей боль. Она снова закричала – из глубины ее горла вырвался булькающий звук, – и я почувствовал, как беспомощно напрягаются ее маленькие бедра под моими яростными толчками. В то же время я ощутил, как подушка под ней оросилась теплой мочой, что еще больше усилило наслаждение от этого момента.
Единственное, о чем я сожалел, так это о том, что все закончилось так быстро. Я был подобен разъяренному быку и не почувствовал, как разорвалась ее девственная плева, но когда наконец вытащил член, то увидел, что он весь красный от крови, а на подушке и внутренней стороне ее бедер алели пятна.
Я пошел в соседнюю комнату, умылся, потом принес таз с теплой водой и полотенце. Она потеряла сознание и побледнела, как труп. Я вымыл ее и смочил ей губы водой, после чего она начала приходить в себя.
Она заплакала, как ребенок, и задрожала так, что застучали зубы. И у нее мерзко потекло из носа. Мне не терпелось от нее отделаться. Я дал ей выпить воды, добавив еще две крупинки успокоительного, и отвел в свободную спальню.
Я почувствовал усталость и выпил немного коньяка урожая 1906 года, который Бальмадзе достал для меня через французское посольство в Тегеране.
Москва, сентябрь 1952 года
Наконец-то дело близится к развязке – я в этом убежден. Сегодня утром у меня был Хрущев, но встреча прошла неудовлетворительно. Он крепкий, грубый мужлан, вся упрямая хитрость украинского крестьянина сочетается в нем с неукротимыми амбициями. И все же он так долго играл роль верной ломовой лошадки, что его почти не замечали, пока он не появился в первых рядах наших руководителей.
Но больше всего мне не понравилась его самоуверенность. Она граничила с наглостью. Но благодаря этой его карманной креатуре, Игнатьеву, и осведомленности с явного одобрения Хозяина в этих новых расследованиях, он, несомненно, может чувствовать себя самоуверенно даже в моем присутствии!
Я с самого начала был с ним откровенен – возможно, даже слишком. «Ты знаешь, что он охотится за евреями?» – спросил я, помня о безупречной репутации Хрущева в отношении евреев, особенно в противостоянии худшим проявлениям антисемитизма на Украине до войны. Но даже обманом из него не удалось выудить ни слова. Он игрок в покер, который держит карты при себе, и его блестящие поросячьи глазки ничего не выдают. Он ответил, что евреи в России не священны, что расследования не могут дискриминировать граждан по национальному признаку. Конечно, он, как никто другой, знает, что происходит, но, пока остается в хороших отношениях с Хозяином, он слова не произнесет.
После этого я пообедал с Надараей, и мы много выпили. Ближе к вечеру возникла неприятная проблема – осложнение, связанное с историей с девушкой из Большого театра. Рафик привел ее отца ко мне в кабинет на Лубянке. Его вызвали ночью из Грузии: красивый мужчина, высокий и прямой, как офицер царской армии. Я понял, что с ним будет непросто. Конечно, мое присутствие оказало обычное отрезвляющее воздействие, но в его глазах я прочитал гнев, который был сильнее любого страха.