Дневник Берии

– Друг мой, если я когда-нибудь приеду на Запад, вы подарите мне все самое лучшее – шампанское, ростбиф и столько красивых английских девушек, сколько мне хватит, чтобы любить их до конца моей жизни.

Я хотел рассмеяться, но понял, что не могу даже улыбнуться. Его отказ от денег, хотя и не был неожиданным, привел меня в замешательство и слегка встревожил. Такой идеализм странным образом не вязался с нашими корыстными мотивами. Я снова напомнил себе, что Борис поклялся мне, что я могу доверить этому человеку свою жизнь, тем не менее мне почему-то было спокойнее иметь дело с пьяным эгоистом Фрэнком Смоллеттом.

Спустя несколько мгновений он встал.

– Друг мой, мне пора идти. Вы езжайте на машине, а я пойду пешком. Но, быть может, мы еще встретимся или здесь, или, быть может, в Англии.

Я уже напрягся, чтобы выдержать его крепкое рукопожатие, но мы обнялись.

– Удачи, – сказал я.

Он слегка помахал мне рукой и зашагал в сторону Дуная. Больше я его никогда не видел.

На следующее утро я выехал из Будапешта и к полудню добрался до Вены. Борис, как и договорено, сидел в кафе отеля «Захер» в элегантном синем костюме и новеньких ботинках из кожи аллигатора и с удовольствием уплетал огромный торт «Захер» – три слоя хрустящего теста между миндальным шоколадом и взбитыми сливками.

Он поприветствовал меня поднятой вилкой и набитым ртом.

– Ну что? Привез документ?

Он с удовольствием проглотил и указал вилкой с тортом на стул напротив.

Я вручил ему конверт с заявлением Ласло Ласло и тысячей долларов, через границу я их перевез, спрятав в номере «Таймс» двухдневной давности, купленном в «Дюна Интерконтиненталь» перед отъездом.

– Все было хорошо, – сказал я, – за исключением того, что он отказался от денег.

Борис пожал плечами.

– Он очень гордый. Таких, как он, немного – один на миллион. Как его здоровье?

– Выглядел вполне здоровым, учитывая количество выпитой им водки. Наверное, ты читал о нашей небольшой стычке на вечеринке у Фланаганов?

Борис нахмурился.

– Конечно. Об этом писали все австрийские газеты. Я восхищаюсь твоими чувствами, но с твоей стороны было безумием выставлять себя на всеобщее обозрение, особенно учитывая, что ты втянул в это Ласло Ласло.

– По крайней мере, это неопровержимо доказывает, что я был с ним в Будапеште.

– Вот именно. Это-то меня и беспокоит. Возможно, ты доказал это слишком хорошо.

Он облизал пальцы.

– Возьми торт, – вдруг сказал он. – У них тут самые лучшие в мире торты.

– Я бы предпочел кофе. Где Татана?

– Спит. Но с ней все в порядке. Она просто великолепна. А еще думаю, что нам повезло. В начале следующего месяца в Монтрё пройдет большая книжная ярмарка. Будут представлены все ведущие международные издательства, и я присмотрел себе нью-йоркскую фирму «Берн, Хирш». Они специализируются на нехудожественной литературе и за последний год выпустили пару крупных бестселлеров, так что у них все должно быть хорошо, а также их меньше испугает возможность повторения прокола Ирвинга-Хьюза.

– И кто пойдет на встречу?

Борис вонзил вилку в еще один кусок «Захера».

– Да я пойду. Лучше русский, чем англичанин. Это добавит таинственности, а американцы это оценят. Я немного замаскируюсь – может, приклею бороду – и буду действовать под псевдонимом.

– По-твоему, ты справишься с переговорами с американским издателем? – с сомнением спросил я. – Знаешь, они вполне могут оказаться крутыми парнями. А за те деньги, которые мы собираемся запросить, они пришлют целый батальон лучших юристов, умеющих выкручивать руки.

– Я с ними справлюсь, – уверенно сказал Борис, жуя. – Славянский темперамент больше подходит для подобных переговоров, нежели англосаксонский. Тут нельзя быть слишком мягким – лучше безжалостным и хитрым, как Сталин с Рузвельтом. Просто предоставь это мне. Я этих американцев понимаю.

Затем я рассказал ему о своих договоренностях с Фрэнком Смоллеттом. Как только издатели заключат контракт, они опубликуют заявление о том, что в их распоряжении находятся личные дневники Л. П. Берии. В этот момент я организую встречу Смоллетта с Татаной, и она поведает ему о том, что в двенадцатилетнем возрасте ее изнасиловал Берия. Затем ей придется исчезнуть. В итоге останется пять возможностей утечки: я, Борис, Татана, Ласло Ласло и Смоллетт – хотя последнему известна лишь часть истории.

Риски сохранятся, но останутся и доказательства – аффидевит, подписанный Ласло Ласло, и публичное заявление Татаны. Ни то ни другое не будет убедительным доказательством с юридической точки зрения, однако я рассчитывал, что без веских доказательств обратного издатели будут в достаточной мере удовлетворены, чтобы воспользоваться своим шансом. На данный момент наиболее очевидной опасностью была непредсказуемость переговорных способностей Бориса. Станет ли его вспыльчивый темперамент преимуществом или обернется катастрофой в столкновении с этими сухими юридическими умами? Но я признал, что русский был бы более подходящим переговорщиком, чем я.

Хотя уже почти подошло время обеда, я оставил его заказывать себе еще один торт и пошел искать Татану. Когда она, наконец, открыла дверь, в ее комнате еще было темно; она прижимала к груди тонкую ночную рубашку и щурилась от яркого света. Увидев меня, она втащила меня внутрь, закрыла дверь ногой, поцеловала и повалила на кровать.

– Стены очень толстые, – сказала она. – Ты можешь делать со мной все, что хочешь, можешь разорвать меня на куски!

Татана подняла ноги и обхватила меня за талию, колотя кулаками по кровати и мотая головой, не то плача, не то смеясь, пока не издала вопль, который, должно быть, разнесся по всему коридору, и, содрогнувшись, замерла.

– Это лучшее из всего, что у меня когда-либо было, – выдохнула она. – Ты наверняка думаешь, что я ужасная шлюха, но это было лучшее из всего.

Раньше я никогда не слышал от нее ничего подобного, и мне стало интересно, а так ли хороши их отношения с Борисом, как он их описывал.

– Ты же считаешь меня шлюхой? – снова спросила она, но, прежде чем я успел дать какой-нибудь продуманный ответ, она хихикнула в темноте. – Лучше быть хорошей шлюхой, чем скучающей домохозяйкой!

– Не только хорошей, но и дорогой, – сказал я и, поддавшись порыву, встал, достал конверт с десятью стодолларовыми купюрами и бросил его на подушку. – Un petit cadeau, chérie

[25]

[Небольшой подарок, дорогая (фр.).]