Дневник Берии

Татана прервала учебу, и пять дней спустя мы на автомобильном пароме отправились в Булонь. В городок Ле-Кротуа прибыли как раз к обеду, который Борис организовал со своим обычным безудержным размахом. Хозяйку «Отель де Ла Бэ», мадам Мадо Понселе, огромную увешанную драгоценностями женщину в голубом парике и темных очках, повсюду сопровождала парочка угрюмых немецких овчарок. Даже для Бориса она оказалась грозным противником, однако их гастрономические вкусы совпали, и первая трапеза на новом месте работы удалась на славу.

В тот же день после обеда Борис поехал на поезде в Париж, где договорился встретиться со старым грузинским ресторатором и забрать пишущую машинку. Татана устроилась на балконе под лучами заходящего солнца и начала читать машинописный текст.

Казалось, мы были единственными иностранцами в этом городке – тихом скоплении домов, сгрудившихся вокруг деревянного рыбацкого причала на краю широкого устья Соммы. Большинство других постояльцев отеля были парижанами, приехавшими пострелять уток на илистых отмелях или просто провести тихие выходные вдвоем. В тот вечер в баре сидел молодой человек со своей девушкой, когда мимо них прошла мадам Мадо в сопровождении двух своих немецких овчарок, похлопала мужчину по плечу и сказала: «Ça va, l’amour?»

[21]

[Как она, любовь? (фр.).]

– и, не дожидаясь ответа, вразвалочку поковыляла дальше.

Пока ее клиенты были довольны и сыты, она, казалось, совершенно ими не интересовалась. Сразу по приезде мы заполнили гостиничные регистрационные формуляры, fiches. К паспортам Бориса и Татаны она не проявила никакого интереса – его местом рождения была указана Москва, ее – Зугдиди, Грузия, СССР. Однако я был бы рад, если бы нам вообще не пришлось эти формуляры заполнять, поскольку они каким-то образом представлялись первой настоящей уликой нашего сообщничества, и я задавался вопросом, а что будет с этими регистрационными гостиничными формулярами после отправки в местную префектуру. Только за лето число этих регистрационных формуляров во Франции перевалит за миллион. В конце сезона их все уничтожат? Или оставят плесневеть в какой-нибудь чудовищной картотеке, чтобы месяцы спустя извлечь и положить на стол инспектора?

В семь часов я поднялся в комнату Татаны. Она лежала на кровати, дочитывая первую часть машинописи. Пепельница на прикроватной тумбочке была полна окурков, в воздухе висел туман от табачного дыма.

– Не принесете мне выпить? – спросила она. – Большой перно и много льда.

Когда я вернулся с напитком, она отложила машинопись, и я с облегчением заметил, что она была на середине одного из русских отрывков. Я поинтересовался, как ей.

– Мне очень нравится, – наконец сказала Татана. – Единственное критическое замечание состоит в том, что Берия у вас временами едва ли не забавный – этакий жизнерадостный старый негодяй-сладострастник, пользующийся своим положением просто ради получения удовольствия, выпивающий, развлекающийся, развратничающий и время от времени расстреливающий людей, а потом этим бахвалящийся. Но самое интересное, разумеется, что в этом может быть доля правды. Атмосферу вы, безусловно, передали отлично. Боже мой, и вы правы, утверждая, что многие нынешние начальники не обрадуются, прочитав это. Я лишь надеюсь, что Борис верно изложил факты.

– Как вы думаете, издатель поверит?

Она закурила еще одну сигарету.

– Я предвзята. Я знаю правду. Но, судя по прочитанному, не вижу причин, почему бы и нет, при условии, что вы придумаете достаточно убедительную историю о том, откуда взялись эти материалы.

Тут я рассказал ей о нашем плане: я поеду в Будапешт и свяжусь с курьером. Сначала она отнеслась к этому скептически.

– У вас только слово Бориса, что этот человек согласится?

– Борис обычно говорит правду, – сказал я.

Татана не стала настаивать.

– Вам надо быть очень осторожными, – наконец сказала она. – Нам всем надо быть осторожными. Если мы оставим хотя бы малейший след, малейшую зацепку… – Она отпила перно. – Это не просто мошенничество, – добавила, кивая на пишущую машинку на кровати. – В глазах Советов это государственная измена.

– По-вашему, нам следует бояться русских?

– Ну, разумеется, следует. Думаете, они простят эту клевету? Они не могут себе этого позволить. Под угрозой окажется репутация половины руководства. Впрочем, сначала им придется нас найти.

Я сидел и слушал рев прилива, набегающего на илистые отмели. Самое забавное, что, поднимаясь к ней в номер, я волновался лишь о том, как Татана отреагирует на порнографические отрывки книги, а она ни словом о них не обмолвилась. Зато пробудила все мои первоначальные страхи, подтвердив, что я проиграл битву с Борисом и его дикими мстительными поползновениями. Она тоже была советской гражданкой и понимала, что к чему, но больше всего меня беспокоило отсутствие у нее тревоги, опасность она воспринимала просто как одну из деталей общей картины. Ведь, как сказал Борис, женщине не платят триста тысяч долларов за шесть недель обычной переводческой работы.

За ужином в тот вечер она рассказала о своей жизни в России и Израиле. После отчисления из балетного училища она некоторое время подвизалась киноактрисой, хотя «играла лишь официанток и буфетчиц в дешевых пропагандистских поделках», как она выразилась. В двадцать лет вышла замуж за офицера Красной армии, а три года спустя развелась.

– Он был самодовольным идиотом – обожал разгуливать в своей форме. Он настолько ею гордился, что я удивлялась, как он вообще ее снимал в постели.

Детей у них не было. Потом она преподавала, сначала в школе, затем в Политехническом институте в Москве, где познакомилась с пожилым евреем, которому удалось получить разрешение на эмиграцию в Израиль в более либеральные годы правления Хрущева.

– В России я чувствовала себя совершенно подавленной. Мне хотелось вырваться куда угодно, поэтому я за него вышла. Он был для меня слишком стар. Единственное, что меня в нем забавляло, так это то, что он открыл ресторан на озере Тивериада, где продавал туристам свинину, выдавая ее за стейк шароле!

– Я слышал, он погиб в Шестидневной войне?

Татана пронзительно рассмеялась:

– Погиб… и знаете как? На своей армейской автолавке въехал в танк. Весь его экипаж – пять человек – состоял из врачей. Но они ничего не могли сделать. Он умер на месте.