Дневник Берии

Следующие несколько недель были непростыми. Неорганизованностью Татана, пожалуй, превосходила Бориса, а оба они требовали от меня терпения и такта, утомляя сильнее самой работы. Она в основном состояла из второй редакции машинописного текста по мере его перевода, при этом Борис отстаивал детали, а Татана спорила о языковых нюансах. Она работала медленно, в свободное время, и не терпела малейшего намека на спешку. В обсуждениях они часто переходили на русский, сильно меня раздражая, а я изо всех сил старался удержать Бориса от добавления еще более провокационных материалов.

Он стал совсем другим человеком. Раз в неделю ходил к парикмахеру, каждое утро, а иногда и вечером, тщательно брился, всегда благоухал дорогим одеколоном, а ногти были подстрижены под корень и напоминали розовые зубы. В конце первой недели я между делом спросил его, что он думает о Татане.

– Я люблю ее, – сказал Борис, – как сестру. А еще я обожаю ее тело – идеальный инструмент любви. – Затем он беззлобно добавил: – Но я должен тебя предупредить, mon cher, не преследуй ее. Грузины – народ очень страстный, но очень независимый. Если ты попытаешься их преследовать и выследить, они убегут в горы и исчезнут. Знаешь, Тбилиси перестраивали чаще, чем любую другую столицу мира.

Я не понимал, как эта последняя деталь может объяснить привычки Татаны, разве что Борис заверил меня, что никому никогда не удавалось подчинить Грузию более чем на одно поколение.

Мы занимались с ней любовью поочередно каждую ночь, и, казалось, ее страсть и мастерство никогда не ослабевали и не менялись.

И я в нее влюбился. Это было одинокая, неудовлетворенная любовь, о которой я не мог сказать ни ей, ни Борису, она превратилась в тайную боль, периодически сменяющуюся приступами наслаждения, за которыми следовали горькие часы ожидания моей очереди.

Тем временем, медленно и мучительно, личные дневники Лаврентия Павловича Берии переводились на его родной диалект, столь же далекий и чуждый, как и сама Татана.

Семь недель спустя перевод был завершен – отредактирован, исправлен, сокращен и отполирован – два тома на грубой желтой бумаге были аккуратно упакованы и запечатаны в безликие картонные папки.

Борис и Татана выпили на двоих три бутылки лучшего шампанского мадам Мадо, а затем уговорили меня отвезти их в «Казино де ла Форе» в Ле-Туке, где я опасался худшего: Борис настаивал на ставках только на красное – «любимый цвет Берии», а Татана в шутку играла на черное; однако всего через полчаса они оба выиграли. Я проиграл двести франков, играя по сложной системе, павшей жертвой зеро.

Они вдвоем продолжили празднование «Дом Периньоном», уговорив и меня выпить с ними бокал, но меня снова охватило неприятное чувство одиночества и неловкости. По дороге обратно Татана учила нас грузинским песням, которые Борис пел оглушительным басом, ужасно фальшивя. Было уже начало четвертого, когда мы добрались до отеля, и нам пришлось разбудить метрдотеля под свирепый лай овчарок. Наверху Татана поцеловала нас обоих в щеки и скрылась в своем номере. Она словно хотела показать, что в этот радостный вечер ни один из нас не стоит в ее любви выше другого. Борис пошел в свой номер, где, как я слышал, он шатался, пытаясь найти выключатель. Он принял то, что ему дали, и не более того. Ему повезло.

На следующую ночь, мою последнюю перед отъездом в Венгрию, Татана пригласила в свой номер меня, хотя, строго говоря, очередь была Бориса. Возможно, из-за моих опасений за будущее наши занятия любовью не увенчались успехом. Пока мы лежали, лаская друг друга, я пытался с ней поговорить, понять ее намерения, но она ничего не сказала.

– Посмотрим, как пройдет с американцами, – сказала она. – Если мы все разбогатеем, тогда, возможно, сможем строить планы.

– Если ты разбогатеешь, то, возможно, захочешь пойти своим путем.

– Если американцы купят эту книгу, – серьезно сказала она, – у нас возникнут проблемы потруднее решения, что нам делать с деньгами.

Она поцеловала меня и отвернулась.

Я вспомнил ту нелепую ссору с Борисом в Тоскане и то, как пытался вразумить его относительно компрометации советской верхушки. Я подумал, не пыталась ли и она его отговорить, но, когда ее об этом спросил, она сонно ответила:

– Том, я всего лишь переводчица. Это уже ваше с Борисом дело.

На рассвете я разбудил ее, и мы занялись любовью, и на этот раз все было так же хорошо, как и всегда. Я рано позавтракал с ними обоими, закончил собирать вещи и отправился в путь, через созревающие виноградники, через Нанси и Страсбург, в Штутгарт, где выехал на автобан в сторону Мюнхена и Вены.