Дневник Берии

Рассказывая, она курила одну сигарету за другой и пила вино и черный кофе. Аппетит у нее тоже был отменный. Она показалась мне забавной и привлекательной, но не непосредственной. Было трудно определить, волнуется она, задумалась или просто скучает. Я ее совершенно не понимал.

Когда трапеза закончилась, мы остались за столом, пока она выпила коньяк и еще немного вина, и мы заговорили о Кембридже. Ее комментарии были, как обычно, лаконичны.

– Это очаровательный захолустный уголок, но все либо слишком стары, либо слишком молоды. Большинство студентов просто идеалистически настроенные подростки. Они считают революционным дымить как паровозы и вешать в своих комнатах плакаты с Джейн Фондой и этой сталинистской сучкой Анджелой Дэвис. Но в глубине души все они такие наивные буржуа.

Татана заказала еще один коньяк, а затем предложила мне посидеть с ней наверху, на балконе, пока она будет его пить. Я последовал за ней, и, как только закрылась дверь, она поставила бокал на прикроватный столик, обхватила мою голову и поцеловала в губы. Я расплескал половину своего кофе.

– Раздевайся, – сказала она и мгновение спустя сама уже была без всего.

Ее тело, которое Татана успешно скрывала под невзрачной одеждой, было великолепно, а любила она страстно, но в то же время нежно и умело. Перед кульминацией она впилась зубами в подушку, чтобы не закричать. Потом она нежно поцеловала меня за ухом, встала и пошла в душ. Вернувшись в постель, сказала: «Я немного почитаю, не возражаешь?» – юркнула под одеяло и легла спиной ко мне. Я не возражал, но чувствовал, что должно было быть наоборот. Мне самому читать было нечего, и, заглянув ей через плечо, я увидел, что она начала читать один из моих отрывков машинописи. Она читала спокойно и молча. Вскоре я заснул.

Я проснулся поздно и увидел Татану на балконе, пьющей перно и читающей вторую часть машинописи. О прошлой ночи она ни словом не обмолвилась, даже вскользь не упомянула, однако никак не из смущения или желания забыть – скорее, происшествие было настолько обыденным, что не требовало комментариев. Она была загадочной женщиной.

Борис вернулся из Парижа лишь поздно вечером, и, когда я встретил его на вокзале в Аббевиле, он пожаловался на похмелье – событие уникальное за все время нашего знакомства.

– Эти старые грузины – просто фантастические люди, – пробормотал он. – Еда была неземная – такой вкуснятины я уже много лет не пробовал. А в конце ужина хозяин подарил мне бутылку водки за счет заведения.

Борис нес что-то похожее на маленький потрепанный чемоданчик, в котором, как он сказал мне, лежала пишущая машинка 1938 года выпуска.

– Владелец не задавал много вопросов? – спросил я.

– Он вообще не задавал никаких вопросов. Он был пьян. Только пел. Он даже сказал, что мне ее дарит. Эти грузины – замечательные люди!

Я молча согласился: замечательные и странные, но меня беспокоило, как Борис отреагирует, когда узнает обо мне и Татане. За ужином они оба много говорили по-русски, чем очень меня раздражали, хотя я старался этого не показывать. Похмелье Бориса быстро прошло, и они с Татаной заказали по бокалу ликера «Крем-брюле», которые выпили на террасе с видом на устье реки. Я чувствовал себя неловко, практически лишним, сидя со своей минералкой, пока они болтали о странностях грузинской общины в Париже. Я встал, чтобы уйти. Татана улыбнулась и пожелала мне спокойной ночи. Борис просто кивнул.

Где-то после полуночи я услышал их голоса, и, проходя мимо моей двери, Татана засмеялась. Я не мог уснуть, и несколько раз мне казалось, что слышу звуки из ее номера. Наконец я встал и попробовал открыть ее дверь. Заперто. Я ее позвал, и мгновение спустя она отозвалась сонным, но раздраженным голосом:

– Чего ты хочешь? Уже поздно.

Скорее растерянный, чем рассерженный, я вернулся в свой номер. На следующее утро Татана появилась почти в полдень, хотя это был наш первый рабочий день. Я ей об этом напомнил, когда она пила кофе на балконе.

– Злишься? – спросила она.

– Почему?

– Ты ведь не ревнуешь?

– Ревную? Что ты имеешь в виду?

Она пожала плечами:

– Вам, мужчинам, не угодить.

Я тупо уставился на нее и понял, что именно воспоминания о ее теле, а не звуки голосов не давали уснуть, терзая меня до рассвета. Я устал и был раздражен.

– Это не Борис? – наконец спросил я.

– А почему бы не Борис? Он не такой красавец, как ты, но это не значит, что в нем нет страсти. Пожалуйста, будь терпимее. Я никому не принадлежу.

– Где Борис? – наконец спросил я.

– Думаю, пошел прогуляться. Ты ведь не будешь меня доставать?

– Значит, предлагаешь тебя поделить?

– Почему бы и нет? Вы такие разные. И вообще, разве у тебя никогда не было романа с двумя девушками сразу?

Я встал.

– Это совершенно не имеет отношения к тому, зачем мы здесь собрались. Главное, чтобы ты продолжала работать… – Я посмотрел на часы. – Не знаю, как это воспримет Борис.

– Борис очень понимающий.

– Скорее всего, он просто благодарен, – язвительно заметил я и уже собирался уйти, когда Татана схватила меня за руку.

– Пожалуйста, Том, не сердись. Это все испортит, а ведь все было так здорово.

– Лучше займись своей работой, – сказал я и быстро пошел мимо рыбацкого порта вдоль морской дамбы.

Возможно, мне следовало принять ситуацию, как Борис принял подаренную в грузинском ресторане бутылку водки. Грузины породили Сталина и Берию, а еще Татану Шумару, приглашенную аспирантку Королевского колледжа, чье тело я желал.

В ту ночь я снова любил ее, несколько раз и жестко. Она сказала, что ей нравится, когда ее щиплют и шлепают. Я шлепал ее, пока у меня не заболела рука и она не завизжала, и тут услышал, как Борис стучит в дверь. Татана тотчас что-то крикнула по-русски, и он ушел.

– Он думает, ты причиняешь мне боль! – хихикнув, сказала она, притянула меня к себе и снова принялась извиваться, стонать и кусать подушку.

Потом, лежа и слушая треск выстрелов на илистой отмели, я понял, что лучше потеряю лицо, чем ее. Проблема была в том, что такое же решение, очевидно, принял Борис.