Дневник Берии

– Пункт третий, – продолжал я. – Сами советские власти проявят интерес. Очень большой интерес, Борис, что означает КГБ. И когда за нами примется охотиться самая оснащенная разведывательная служба в мире, нам не поздоровится. Потому что, если будет оказано давление – а оно обязательно будет оказано! – нам будет трудно переводить наши деньги. Даже швейцарские банки больше не неприкосновенны, как обнаружили Клиффорд Ирвинг и его жена. В результате нам с тобой, Борис, придется пуститься в бега по каким-нибудь южноамериканским болотам, подмасливая долларовыми купюрами каждый вооруженный патруль, который спросит у нас документы. Никакого пустынного пляжа, Борис, никаких прекрасных блондинок или ледяного шампанского, – и я видел, как он сглотнул, представив себе эту картину, – на самом деле ни мира, ни безопасности до конца наших дней, пока нас либо не ликвидируют, как принято выражаться в ЦРУ, либо не прикончат из пистолета с глушителем пулей с цианидом, на чем собаку съели твои соотечественники.

Он сидел, печально глядя на меня, и на мгновение мне показалось, что я до него достучался. Я встал, чтобы долить кофе, и услышал, как он усмехнулся:

– Бедный старина Том! Вот что бывает, когда пишешь художественную литературу, – становишься жертвой собственных фантазий.

– Думаешь, КГБ – это фантазия? – спросил я.

Борис покачал головой:

– Mon cher, если хочешь писать художественную литературу, пиши. Но пиши со мной. А если какие-то детали не соответствуют твоему тонкому английскому вкусу, то можешь просто убираться. Пиши свою книгу. А я напишу нашу.

Он вернулся к своим записям, а затем сказал, как будто между нами не было ни спора, ни даже разногласия:

– Думаю, начнем с Шелепина. На первый взгляд – ничего особенного. Просто небольшой отрывок тут, небольшой отрывок там: неодобрительное замечание Берии, считающего с позиций высоких стандартов грузинской мужественности пристрастия молодого Шелепина отвратительными. Ведь нужно помнить, что за вычетом возраста согласия старый ублюдок Берия был абсолютно гетеросексуален. Он, безусловно, не одобрил бы любые шалости со здоровыми молодыми комсомольцами.

А потом у нас Брежнев – этот тщеславный, высокомерный насильник Чехословакии! Мы возьмем его и хорошенько пригвоздим. Молодой аппаратчик тридцатых годов, обучавшийся своему ремеслу у Берии и его «банды» и пробивающий себе дорогу наверх, оказывая им небольшие услуги. Ведь в последние дни правления Сталина молодой Брежнев прибыл в Москву, где его принял Георгий Александров, сталинский прихвостень, впоследствии назначенный министром культуры. Сейчас он работает в Институте философии в Минске, но думаю, что он не доставит нам проблем!

– Почему он?

Борис потер руки, тихонько хмыкнув от удовольствия.

– Александров устраивал в своем доме в Москве знаменитые оргии – оргии, специально организованные для Берии и его друзей. Приглашали молодых актрис, после хорошего ужина их раздевали догола и обмазывали сливками, которые гости слизывали! И, помимо Берии, среди этих гостей были очень известные деятели советской культуры. Например, Сергей Михалков, знаменитый детский писатель и автор басен, чьи произведения до сих пор продаются миллионными тиражами и который сегодня является секретарем Московского отделения Союза писателей. А еще Вадим Кожевников, автор низкопробных военных романов, и Борис Чирков, великая звезда довоенного советского кино, чья жена Степанида была одной из любовниц Берии. Оба были не только большими друзьями Александрова, но и знали молодого Брежнева в годы его становления. – Он кивнул, и капли пота брызнули на лежащие перед ним записи. – Да, mon cher, думаю, мы можем неплохо повеселиться с этими мальчишками! – Он оперся обеими руками на стол и с трудом поднялся на ноги. – Заставим попотеть все Политбюро – каждого, черт возьми!

– Борис, откуда ты все это знаешь?

– А! – улыбнулся он и направился к кухне. – У меня есть источники, товарищ. Мой отец, как я тебе уже говорил, когда-то был очень близок к руководству. Хотя, разумеется, – быстро добавил он, – ни на одной из оргий Александрова он никогда не присутствовал.

– Разумеется, нет.

Теперь пришел мой черед улыбаться, хотя ситуация по-прежнему казалась мне совсем не смешной.

Борис остановился на ступеньках.

– Мой отец был ученым, – нахмурившись, произнес он. – Он был далек от политики. Вел себя безупречно.

Я кивнул.

– А помощь Дядюшке Джо в создании атомных бомб не политика?

Я увидел, как у него на скулах заиграли желваки, а пот заструился по лицу, как вода по ветровому стеклу, не смахиваемая дворниками.

– Это клевета, – пробормотал он, – чертова клевета! – и сжал кулаки размером с два кокоса. – Повтори, и я подам на тебя в суд.

– Лучше позови в свидетели синьора Гоки, – сказал я.

Борис сделал шаг вперед. Его глаза закатились, живот затрясся; он рыгнул, а затем внезапно расхохотался:

– Том, старый мерзавец. Пойду возьму бутылку вина, а потом мы займемся настоящей работой!

Я понял, что это безнадежно. То, что начиналось как шутливый рыцарский поединок, превратилось в рискованную затею. Вскоре Борис сидел под виноградными лозами с большой бутылкой местного вина под рукой и что-то усердно писал – на этот раз по-английски. Моя небольшая проповедь об опасностях международных разведывательных организаций его не обескуражила, напротив, казалось, еще больше вдохновила, и на этот раз его неразборчивые каракули предназначались мне – длинный список советских руководителей, большинство из них были всемирно известны, а остальные занимали важные посты за кулисами дипломатической сцены.

Он принялся зачитывать список, будто делая перекличку, сопровождая каждое имя личными данными, краткой биографией и малейшими деталями, способными хотя бы отдаленно связать его со сталинским террором. Это было впечатляюще профессиональное, даже научное выступление; и, слушая, я задавался вопросом, что бы сказали о нем другие: те элегантные эмансипированные женщины высоко над Мэдисон-авеню и Пятой авеню, красящие ногти и высказывающие свое мнение своим главным редакторам; или те суровые парни в штаб-квартире ЦРУ в Лэнгли, штат Вирджиния, звонящие по зашифрованным каналам, просеивающие всех советологов и академических графоманов, сверяющие каждое имя, дату и деталь по множеству архивов и документов, оставляя после себя вытянутые лица и горы напоминающих конфетти розовых записок.