Дневник Берии

Часть третья

Подлинное зло причиняет не та ложь, которая приходит в голову, а та, что в ней застревает и оседает.

Фрэнсис Бэкон

Третий отрывок из дневника

Москва, январь 1950 года

Еще один неприятный день: Влодзимирский

[15]

[Влодзимирский казнен в декабре 1953 года вместе с остальной частью «банды Берии».]

жаловался мне на план работы по пневмонии и опять умолял убедить Хозяина вернуть смертную казнь – по крайней мере, за самые распространенные виды преступлений

[16]

[В 1945 году Сталин отменил смертную казнь, якобы в качестве подачки западному «либеральному» общественному мнению, и после этого жертв госбезопасности объявляли умершими от пневмонии. В начале 1950 года под давлением Берии смертная казнь была восстановлена.]

. Но я знаю, что в этом вопросе Старик непреклонен. Он утверждает, что западную социалистическую интеллигенцию нельзя будить ото сна!

Но лично я с В. согласен. Эта постоянная осторожность, на которой настаивает Министерство юстиции (опять же, чтобы произвести впечатление на глупых иностранцев, без сомнения!), только еще больше усугубляет бюрократическую волокиту. Один из заместителей В. даже звонил на прошлой неделе и предложил составлять акты о фиктивных работах, чтобы оправдать наши дополнительные расходы – оплату палачей, захоронение трупов и т. д. Такая бюрократия превращается в фарс!

И вдобавок ко всему, в пятницу вечером у меня был крайне досадный инцидент, и, хотя последнее слово осталось за мной, все это происшествие испортило мне неделю.

В четверг вечером я был на большом приеме в Музее революции, посвященном выходу какого-то паршивого фильма «Кубанские казаки». (Очевидно, этим киношникам нужна моя защита, или им просто не терпится всем продемонстрировать, что у них есть могущественный покровитель!)

Эти киношники очень утомляют своими постоянными попытками произвести на меня впечатление и привлечь мое внимание, а сносно их общество исключительно благодаря актрисам второго плана, которые, по моему опыту, обычно хороши. В четверг вечером присутствовала одна особенно яркая девушка – молодая блондинка Наташа З., москвичка, сыгравшая в фильме небольшую роль, но, как сказал мне Рафик, весьма многообещающая. Помимо длинных светлых волос, которые она скромно собрала в пучок, у нее безупречный цвет лица и пышные формы.

Я представился, и у нас завязалась приятная беседа – хотя я был разочарован, увидев, что она пьет только фруктовый сок. Я попытался угостить ее кавказским вином, но она категорически отказалась. (Она явно из хорошей, но, видимо, не влиятельной семьи, и я велел Рафику навести обычные справки.)

Мы продолжали очень мило беседовать, и я снова был поражен ее скромностью. Чтобы немного привлечь ее внимание, я сказал ей, что располагаю некоторым влиянием в киноиндустрии! В то же время, видя ее манеры, я решил действовать осторожно и прямо перед уходом (организованным Рафиком с большой помпой) пригласил ее на званый ужин завтра вечером. Принимая приглашение, она покраснела до ушей, а ее большие голубые глаза засияли от волнения.

В пятницу вечером ровно в 7:30 мой шофер забрал ее из дома на окраине, где она живет с родителями. (Рафик доложил мне, что ее отец – мелкий чиновник в Министерстве транспорта.) Но как только она приехала ко мне на Малую Никитскую, я увидел, что она почувствовала себя неловко, явно смущенная тем, что я один. Она явно ожидала какого-то грандиозного банкета – без сомнения, еще одной возможности познакомиться с влиятельными людьми!

Однако я был с ней очень корректен, и, когда мы сели ужинать за стол, накрытый только на двоих, я с облегчением заметил, что она не отказалась от бокала французского шампанского, хотя и пила его так, будто в нем мог быть яд. Разговор показался мне гораздо более натянутым, чем накануне вечером, и я начал терять терпение. Я спросил ее о семье, но она, похоже, не хотела о ней говорить, и я подумал, что ей, возможно, стыдно за свое положение, – а зря, ведь я мог быть очень полезен скромному железнодорожнику!

Мы дошли до кофе и десерта – свежей африканской клубники, – и мне пришлось едва ли не силой заставить ее выпить глоток зеленого шартреза. Вдруг у меня лопнуло терпение. Я отпустил игривое замечание о ее платье (действительно шикарное вечернее платье, подтвердившее мои самые оптимистические ожидания относительно ее фигуры), но, хотя мое замечание и не было неуместным, она, казалось, восприняла его почти как оскорбление. Я понял, что мне придется действовать осторожно. Я встал, освежил свой бокал с ликером и пригласил ее пересесть на диван. Она явно не хотела вставать из-за стола, а когда встала, я схватил ее сзади. Я почувствовал восхитительные изгибы ее тела под платьем и настолько возбудился, что не сразу поверил тому, что произошло дальше. Эта стерва ударила меня по лицу!

Я должен сказать с предельной откровенностью. Не могу припомнить, чтобы с тех пор, как я вступил в грузинскую партию, кто-нибудь – не говоря уж о девушке – меня ударил. Я был настолько ошеломлен, что моя реакция не была спонтанной, иначе я бы непременно расправился с ней на месте. Но что-то меня сдержало. Вместо этого я посмотрел на нее самым холодным, самым властным взглядом – взглядом, от которого трепетали и падали, умоляя, на колени куда более великие смертные, чем она. Но эта стерва была либо очень смелой, либо просто недалекой. Она повернулась ко мне и сказала, что она «приличная девушка» и не принимает ухаживания мужчин в возрасте.

Боюсь, от этих слов я потерял самообладание, всю свою сдержанную суровость. Я мог бы возразить, сказав ей, что мы, грузины, в семьдесят лет в расцвете сил, что грузинские мужчины доживали до ста пятидесяти лет и имели детей! Много детей! Но мне уже не хотелось с ней разговаривать. Вместо этого я просто отпустил ее.

Я последовал за ней к лестнице и наблюдал, как она спускается вниз с возмутительным достоинством. Затем в последний момент я вышел на балкон приемной, выходящий на улицу. (Мне показалось более уместным наблюдать за маленькой дурочкой сверху, а не на уровне улицы, потому что она была довольно высокой.) Я облокотился на балюстраду и наблюдал, как она дошла до машины. Шофер открыл перед ней дверь. Она наклонилась, чтобы сесть, затем заметила розы, которые я оставил ей на сиденье. Она оглянулась на дом и увидела меня.

– Спасибо за букет! – крикнула она.

А я крикнул в ответ:

– Это не букет, девочка, это венок!

Я увидел, как она побледнела, а шофер, тоже слышавший мою шутку, затолкал ее на заднее сиденье и уехал.