Дневник Берии

Мы пообедали в Инсбруке и через перевал Бреннер въехали в Италию. Поздним вечером мы добрались до Вероны, где Борис настоял на двух утомительных часах разглядывания «пылающего барокко», как он его назвал. Переночевали мы в Болонье, а на следующее утро, когда по автостраде дель Соле проезжали Флоренцию, он снова настоял на остановке для осмотра достопримечательностей. Попутчик он был непростой: беспокойный и капризный, постоянно подгонял меня ехать быстрее, а сам без зазрения совести мог застрять у придорожного ресторана на несколько часов за хорошей трапезой и обильными возлияниями вин и ликеров.

Наконец мы снова направились на юг, по автостраде на Рим. Солнце уже садилось, когда мы добрались до скрещения дорог Вальдарно, ведущего в регион Кьянти, где располагался наш крестьянский дом. Сначала мы остановились в городке Гайоле, где Борис достал список покупок, больше похожий на инвентарную опись имущества интендантского склада, на исполнение которого у нас ушел час и пятьдесят тысяч лир; затем мы начали подъем по извилистой грунтовой дороге, идущей по склону крутого холма, покрытого виноградниками и густым, как джунгли, лесом. Зимние дожди сильно размыли повороты дороги, а единственным попавшимся нам на пути намеком на жилище была верхушка бледно-розовой стены за рядом высоких кипарисов.

Борис потер руки.

– Mon cher, ты гений! Это рай – здесь нас никто никогда не найдет!

С крестьянского подворья, известного как Фрабекки, открывался вид на долину реки Арно. Хуторок состоял из двух зданий неотесанного камня с желтыми черепичными крышами, соединенных внутренним двориком, увитым виноградной лозой. Второй внутренний дворик, расположенный пониже, выходил на бассейн, наполненный серой водой, усеянной мертвыми насекомыми. Я объяснил Борису, что есть дряхлый генератор, который питал фильтр бассейна, но ни горячей воды, ни электрического освещения не было, только керосиновые лампы. Генератор включали по утрам всего на час, делал это подсобный рабочий синьор Гоки, который ухаживал за домом и виноградником.

Весь дом был переоборудован в большую гостиную с арочными дверями, ведущими на верхнюю террасу. Вдоль стен с красивым набором гравюр достопримечательностей Сиены по обе стороны от большого каменного камина стояли два дивана, на каждом куча дорогих вышитых подушек; пара кресел-качалок, несколько деревянных табуретов и стереосистема с тремя колонками, но без электричества.

Кухня, расположенная в бывшей примыкающей хозяйственной постройке, была оборудована плитой, холодильником и морозильной камерой, работающими на баллонном газе. Во втором здании, двухэтажном, были четыре спальни и две ванные комнаты. В спальнях не было ничего, кроме незастеленных двуспальных кроватей; в каждой ванной комнате – мраморная ванна и душ, мраморное биде и пара мраморных раковин.

Быстро темнело. Я зажег пару ламп, дававших ровный желтый свет, и, пока Борис возился на кухне, откупоривая себе плетеную литровую бутыль кьянти, я нашел простыни и одеяла в шкафу под ступеньками, заправил две кровати, затем принял холодную ванну и спустился вниз, чтобы дождаться Бориса. Я решил, что, пока стоит хорошая погода, лучшим местом для работы будет длинный стол из изъеденного мрамора на верхней террасе под виноградными лозами.

Я вынес одну из ламп и два кресла-качалки на улицу, вскоре ко мне вышел Борис со своей огромной плетеной бутылью, и мы сидели, тихонько покачиваясь, и смотрели, как сумерки голубым туманом наползают на темнеющую стену холмов; и впервые за много месяцев я почувствовал себя почти счастливым.

– Том, mon cher, я хочу рассказать тебе кое-что, чего я никогда никому на Западе не рассказывал, – тихо и осторожно произнес Борис. – Ты должен пообещать мне никогда этого не говорить – никому.

Я кивнул, и на мгновение воцарилась тишина, нарушаемая только скрипом наших кресел.

– Однажды я целый вечер провел в компании Берии. Это было в сентябре 1949 года, сразу после первого испытания русской атомной бомбы. Мой отец был одним из почетных гостей на вечере в Кремле в честь этого события. После этого он привез Берию на нашу подмосковную дачу. Берия приехал со своим помощником, полковником Рафиком Саркисовым, красивым армянином, который обычно поставлял Берии женщин. Оба были изрядно выпивши и в хорошем настроении. Берия привез полкило белужьей икры, и, хотя все уже поели, мы ее прикончили. Мне тогда было всего восемнадцать, я только что вернулся с полевых сборов военной кафедры и не привык к крепким напиткам. Берия настаивал, чтобы мы все пили перцовку, от которой, как он сказал, яйца становятся больше. Он показался мне грубым, очень похожим на Сталина. И, как у Сталина, у него был сильный грузинский акцент, который может быть очень привлекательным, но у Берии он звучал визгливо, как у избалованной женщины. Видишь ли, для нас, русских, он и Сталин были полными чужаками – это все равно как если бы в Великобритании на посту премьер-министра и министра внутренних дел были два пакистанца.

– Как он выглядел? – спросил я.

– Омерзительно. Он всегда носил крошечное пенсне, уголки его рта были вечно опущены в брезгливой гримасе. Он напомнил мне моего детского врача. Одет он был очень хорошо – гораздо лучше, чем другие, на нем был итальянский шелковый галстук. И я помню, что у него были очень маленькие руки и ноги, а походка семенящая, как у педика. Только педиком он не был.

В общем, увидев меня, он сказал: «А, я слышал, ты подающий надежды гений!» – потому что до военных сборов я лучше всех на курсе сдал сессию в Московском университете. Потом он спросил, собираюсь ли я стать ученым и помочь создать следующую бомбу, которая сделает Россию мировой державой. Когда я сказал ему, что изучаю языки, он усмехнулся моему отцу: «Значит, твой сопляк хочет выучиться, чтобы быть ближе к этим иностранцам! – как будто сам Берия не был таким же иностранцем, а затем добавил, обращаясь ко мне: – Армия быстро выбьет из тебя эту дурь!» Я не осмелился возразить. Потом он сказал: «Тебя сильно гоняют?» – он употребил русское выражение, означающее «убирать дерьмо». Тут я рассказал ему, что несколько недель назад у меня были проблемы с сержантом из-за того, что я поздно встал, и мне было приказано убрать все шишки в сосновом лесу «Это не наказание, – заметил Берия, – это просто прогулка по лесу». – «Да, – ответил я, – только лес тянулся на три тысячи километров». Должен сказать, тут они все расхохотались, и после этого Берия казался вполне дружелюбным.