Дневник Берии

– Берия был грузин, как и Сталин, – продолжал он, пока я наблюдал, как капля сметаны стекает по его подбородку. – Удивительно, что такой прекрасный народ породил двух таких чудовищ. И все же в Грузии их любили. Грузины действительно любили этих двух мясников! – Борис стукнул свободной рукой по столу и сделал еще глоток вина. – Знаешь, в столице Грузии, Тбилиси, были ужасные беспорядки, когда Никита осудил Сталина на двадцатом съезде. И из-за Берии они устроили почти такие же беспорядки. Так случилось, что я был в отпуске в Грузии, когда объявили, что старого насильника наконец-то убрали. Это было 11 июля 1953 года. И знаешь, как отреагировал таксист, когда это передали по радио? Он повернулся к нам и закричал: «Берия! Берия! Пала последняя опора нашего народа!»

– Ты много знаешь о Берии? – спросил я, положил вилку и внимательно наблюдал за Борисом.

– Возможно, не меньше, чем кто-либо другой, – сказал он с присущей ему скромностью. – Мой отец некоторое время работал над проектом атомной бомбы под началом Берии. С тех пор его запретили даже упоминать. Знаешь историю с «Советской энциклопедией» 1953 года издания? Через месяц после публикации редакторы разослали всем подписчикам – как внутри страны, так и за рубежом – письмо с вложенным в них бритвенным лезвием и указанием вырезать посвященные Берии четыре страницы и вставить четыре новые о Беринговом проливе.

– Ты когда-нибудь думал написать книгу о Берии? – спросил я.

– О, я думал об этом, но материала недостаточно. Знаешь, даже в России никогда не выходило официальной его биографии. Он был очень скрытным – настоящий византийский интриган. Дочь Сталина говорит, что в конце отец был полностью в его власти. Боже мой, напиши он книгу – или дневник – это была бы настоящая сенсация!

– Настоящая сенсация! – пробормотал я и глотнул минералки. – А ты слышал о трех белогвардейцах в Париже, которые после смерти Сталина подделали его «застольные беседы»? В один прекрасный день просто сели, напечатали на своей русской пишущей машинке книгу и продали французскому издателю за пятьдесят тысяч долларов.

– Пятьдесят тысяч долларов за застольные беседы со Сталиным? – покачал головой Борис. – Это до смешного мало!

– Это был всего лишь аванс. Но, пусть и белогвардейцы, они прежде всего были русские, поэтому напились и все разболтали.

– Их арестовали?

– Нет. Но деньги или то, что от них осталось, им пришлось вернуть. Как белогвардейцы, они, скорее всего, банкнотами раскуривали сигары.

Борис кивнул.

– Но Берия… это уже совсем другая история. Воплощение зла. Что-то среднее между Борджиа и испанской инквизицией, только его власть опиралась на танки и телефоны.

– Разве он был хуже своих предшественников? – спросил я.

Борис задумчиво пожевал губами.

– Это вопрос не степени, а личных качеств. Нужно понимать контекст, mon cher. Отцом всей современной тайной полиции был наполеоновский Фуше, который был либералом. Именно русские довели эту профессию до совершенства – сначала при царях, затем при Ленине и ЧК. Даже гестапо создавалось по советскому образцу. Первым был Феликс Дзержинский, польский дворянин, ставший коммунистом – страстным идеалистом и садистом. И всякий раз, когда кто-то тебе скажет, что Ленин был социалистическим святым, просто вспомни, что Дзержинский был креатурой Ленина, и плюнь этому идиоту в глаза.

Затем был Ягода, который пришел к власти в 1934 году, – химик с крысиным лицом и убийца по образу и подобию Сталина, начавший массовые посадки и сам расстрелянный в 1937 году. Следующим был Ежов. Ростом всего сто пятьдесят сантиметров, прозванный «кровавым карликом». Говорят, Сталин назначил его в шутку, потому что этот Ежов был действительно безумен. Он буквально исходил слюной, как бешеная собака! Именно он возглавил Большой террор, именуемый «ежовщина», в котором погибло десять миллионов человек. Поверь мне, Гитлер и Гиммлер были дилетантами по сравнению со Сталиным и его безумным карликом.

– Что с ним случилось?

– О! Ходят разные истории. Официально считается, что он умер в психиатрической лечебнице. Но я, еще до отъезда из России, слышал, что в 1952 году его видели работающим паромщиком на Дону. Только представь – этот сумасшедший, исходящий слюной убийца, гребущий туда и обратно по реке, как какой-то адский лодочник!

Борис допил вино, а я закурил сигару.

– Поэтому ты должен понимать, – продолжил он, – что, когда в конце 1938 года Ежова сменил Берия, его фактически приветствовали как либерала. И в каком-то смысле так оно и было. Ведь Берия был человеком странных парадоксов. Как я уже сказал, он положил конец худшим эксцессам террора, а когда возглавил НКВД, даже провел реформы в лагерях – разрешил заключенным играть в карты и шахматы. К тому же этот мерзавец был довольно культурным, очень любил классическую музыку. Мне рассказывали, что он заплакал, слушая, как великий московский пианист исполняет Вторую прелюдию Рахманинова!

– Гитлер, говорят, был без ума от «Веселой вдовы», – сказал я.

Борис заказал водку с ликером и шоколад, пока я, откинувшись на спинку кресла, наслаждался сигарой – одно из последних доступных мне удовольствий с тех пор, как после приступа панкреатита пришлось отказаться от алкоголя.

– Слушай, Борис. Как насчет того, чтобы мы с тобой, как те белогвардейцы в Париже, сели и написали несколько страниц личных «дневников» Берии? Ты их переведешь и, взяв старую советскую машинописную бумагу, отстучишь на русской пишущей машинке Каменева, а потом мы покажем их какому-нибудь американскому издателю – разумеется, просто чтобы посмотреть на его реакцию.

– Боже мой! – Борис закатил глаза и широко открыл рот, набитый недожеванным шоколадом. – Я тебе скажу его реакцию: он сойдет с ума от восторга. Из ботинок выпрыгнет! Какой это был бы розыгрыш… – медленно добавил он. – Настоящий розыгрыш. Ужасный розыгрыш.

– Но как ты думаешь, у нас есть шанс, что нам это сойдет с рук? Я имею в виду, насколько сложно будет убедить экспертов-советологов?