Страница 19 из 175
И эта несдержанность распространялась не только на незнакомцев, хотя я, наверное, знал и понимал его лучше, чем кто-либо другой, иногда он и меня доводил до отчаяния. Если Борис представлял собой один процент хорошо образованных, хорошо информированных и много путешествовавших русских, лишь одному Богу известно, какими должны быть остальные девяносто девять процентов. За пять месяцев, которые с ним провел, я терпел его истерики и вспышки гнева, его отвратительные привычки в еде, ужасные запахи в туалете, пьянство, крик, бесконечные споры и жалобы; и все же под всей этой славянской несносностью скрывается нечто большее.
За грубостью скрывался интеллигентный, добрый, даже мягкий человек и невероятно преданный друг, которого я полюбил как эксцентричного старшего брата, и, хотя страсть к азартным играм порой ставила его на грань банкротства, я бы отдал ему последний пенни.
В течение этих пяти месяцев мы работали вместе в одном кабинете на «Радио Свободная Европа» – якобы «независимой» организации со штаб-квартирой здесь, в Мюнхене, которая вещала на восточноевропейские страны – сателлиты СССР. Мы с Борисом работали «оценщиками информации». В моем случае это означало чтение всех серьезных западных газет и журналов и составление ежедневного обзора их содержания. Борис проделывал то же самое с советской прессой, что было гораздо сложнее, поскольку требовало и чтения между строк, и проницательного выявления и сопоставления случайных фактов, прежде чем ему удавалось составить подробный анализ какого-либо важного события, получившего лишь скудное освещение в официальной советской прессе.
Хотя нам обоим платили по расценкам американских газет, Борис был недоволен. Он чувствовал, что растрачивает талант впустую. Людей с меньшими знаниями и опытом продвигали на руководящие должности, включая нашего непосредственного начальника, главного оценщика – веселого глуповатого эстонца, который в 1939 году совершил ошибку, сбежав на Восток, и получил в награду десять лет сталинских лагерей.
Частично проблемы Бориса были вызваны им самим: особой способностью раздражать людей, в первую очередь коллег-американцев – серьезных мужчин с припудренными тальком челюстями и рубашками на пуговицах, не понимавших славянского характера. Но существовало и более коварное препятствие. Его отец был ведущим ученым во времена сталинского режима, и с детства Бориса готовили к высоким должностям, что в глазах наиболее фанатичных сотрудников «Радио Свобода» сразу же вызвало подозрения. Ведь Борису было нелегко объяснить, почему он отказался от гарантированного преуспевания и власти ради более шаткого положения в западном обществе. Еще студентом Московского университета он был возмущен нечестностью, глупостью и интеллектуальной замкнутостью коммунистической системы, а его глубокие и энциклопедические знания советских дел давали ему явное преимущество перед советологами – их зависть и злоба усугублялись тем фактом, что большинство из них в коммунистической стране никогда не были.
В то мартовское утро и Борис, и я, сами того не осознавая, оказались на перепутье – в период мужского климакса, который требует принятия радикальных, даже революционных решений.
В 8:30 он принес мне кофе – все еще переживая из-за герра Штольца.
Я встал и побрился перед тусклым, в разводах, зеркалом, умылся теплой водой из кастрюли ввиду отсутствия душа; натянул то, что могло сойти за офисную одежду – старую замшевую куртку, водолазку и коричневые джинсы «Левайс», – проглотил пару таблеток антидепрессанта, которые принимал с момента нервного срыва восемь месяцев назад; затем мы с Борисом отправились в гараж в глубине квартала, где стоял мой «ситроен», и через Энглишер-Гартен поехали к длинному серому зданию, представлявшему собой нечто среднее между частной клиникой и сверхсекретным военным объектом и служившему штаб-квартирой «Радио Свободная Европа».
В тот вечер мы начали выбрасывать газеты. Сначала Борис распорядился не трогать книги и вырезки, но западные журналы более чем годичной давности выбросить разрешалось. Возникли споры по поводу последних номеров «Правды», высившихся в моей спальне тремя наклонными колоннами до самого потолка, а фундамент четвертой как раз находился в процессе закладки. В конце концов решили выбросить все, кроме одного номера от 23 ноября 1963 года, с наспех переделанной первой полосой, на которой красовалась фотография покойного президента Джона Ф. Кеннеди в черной рамке и нецензурированная статья Ассошиэйтед Пресс с пометкой «Даллас».
Борис налил себе кофе и открыл бутылку «Шато Мутон-Ротшильд» 1967 года, которую выпил из чайной чашки, – ведь он не верил в буржуазные безделушки вроде бокалов и все подаренные ему вскоре разбивал. Действовал он по своему собственному методу, и вскоре в квартире воцарился еще больший беспорядок, чем до начала нашей уборки.
Меня отправили заниматься менее важными «досье» в спальню, ванную и шкафы, но все, что я выбрасывал, прежде чем отнести в мусорные баки, нужно было сначала сложить в коридоре и спросить дозволения у Бориса. И, работая, я думал о своих зыбких перспективах на будущее. Я планировал потратить свои накопленные за время работы на «Радио Свободная Европа» сбережения, чтобы провести весну и лето в недоремонтированном крестьянском доме в дикой части Тосканы – купленном моим единственным по-настоящему богатым другом, сколотившим состояние на австралийском никелевом буме и потратившимся на бассейн и современную сантехнику для дома, но потерявшим к нему интерес, оставив его разрушаться на заросшем виноградниками склоне холма, лишь изредка в нем останавливались друзья по дороге на более роскошные курорты юга.