Дневник Берии

Но, честно говоря, от таких разговоров даже у меня кровь стынет в жилах! Эти маршалы и их помощники – такие подобострастные подхалимы, что скорее предпочтут ползти на животе в могилу, чем подвергать сомнению даже самые возмутительные планы Хозяина. И страшная правда заключается в том, что, несмотря на Берлин и атомную бомбардировку, он по-прежнему серьезно недооценивает буржуазные силы. Американцы, по его мнению, слишком любят свою роскошную жизнь, чтобы снова собраться с силами и помочь Европе; британцы обречены; как и французы и итальянцы, где наши товарищи укрепились почти настолько же, как в Чехословакии. А Германия слишком измотана, чтобы снова захотеть воевать.

Я пытаюсь доказать, что хотя численностью наши сухопутные войска их превосходят, наш ядерный потенциал все же уступает, но Хозяин от этого отмахивается, утверждая, что американцы настолько морально трусливы, что никогда не осмелятся сбросить свои бомбы на матушку Россию. (Япония, по его словам, дело другое: желтая раса, люди второго сорта, а американцы в душе настоящие расисты.)

Тем временем его жадные лисьи глазки жаждут увидеть Средиземное море, белые скалы Англии, пальмы Африки, а может быть, даже пески Аравии и снега Гималаев! А тем временем вокруг него, пока он ест, пьет и предается своим безумным фантазиям, наша страна лежит замерзшая и полуголодная.

Когда празднование, наконец, завершилось, я был в меланхоличном настроении. Поскребышев

[10]

[Поскребышев Александр – личный секретарь Сталина и одна из самых влиятельных и зловещих фигур в окружении диктатора.]

и армянин

[11]

[Имеется в виду Анастас Микоян – советский политический, государственный и партийный деятель.]

, как обычно, были вдрызг пьяны, и их пришлось оттащить в туалет. Я сам был уже изрядно пьян и радовался, что уже в машине, несущейся обратно в город. Учитывая все обстоятельства, вечер мог пройти намного хуже. Ведь как мы шутим: на этих встречах с Хозяином от подложенного тебе на стул тухлого яйца до пули в затылок дистанция минимальна!

Москва, январь 1950 года

Новый год начался с прекрасного розыгрыша над этой гадюкой Поскребышевым. Я смеюсь, стоит мне просто вспомнить об этом!

Конечно, он сам напросился: мерзкая тварь, вечно крадущаяся походка, высокие, сгорбленные плечи и серая, в оспинах кожа – похож на разносчика какой-то заразной болезни. Я не понимаю, как Хозяин его терпит, разве потому, что он абсолютно преданный лакей.

Сразу после Рождества меня вызвали обсудить Поскребышева. Хозяин был в задумчивом настроении, потягивал незажженную трубку и почти не притрагивался к вину. Это настроение я хорошо узнаю – очень спокойное и решительное, но в то же время смертоносное, как у старого лиса перед убийством, – и поначалу я был уверен, что П. не поздоровится. Потому что, похоже, Хозяин считает, что его лакей слишком зазнался: что, хотя со всеми нами П. всегда так вежлив и льстив, в министерствах он настоящий сквернослов и тиран, и одно его появление наводит на приспешников ужас.

Хозяин дал понять, что хочет, чтобы П. преподали урок. Что-то личное и деликатное, оставив решение на мое усмотрение и ресурсы. Я ушел и сам до мельчайших деталей проконтролировал все приготовления, поручив техническую сторону дела Рафику.

Придуманный мной план отличался поистине классической простотой, достойной самого Старика!

В канун Нового года П. вернулся с обычных празднеств в Кремле, где он, словно тень, следовал за спиной своего Хозяина, принимая каждый бокал вина, который тот насмешливо ему подсовывал, и, как обычно, к концу вечера его стошнило, как собаку. Но когда он вернулся в свою квартиру на Арбате, обнаружил, что его жены там нет. (Она скромная невысокая женщина, талантливая исполнительница на фортепиано, в особенности сонат Шопена.) Мы дали П. попотеть до поздней ночи, а потом я попросил Рафика позвонить и сообщить, что его жену арестовали по приказу Хозяина за антисоветскую деятельность. Мы установили в квартире подслушивающие устройства и некоторое время слышали, как этот несчастный рыдает, затем он стал молиться – он действительно

молился

по старинке, как хороший священник!

Но на следующее утро он, как обычно, был на работе – не опоздал ни на минуту – бродил за своим Хозяином, хворый, как старый пес! Вечером Хозяин был очень весел, описывая поведение своего секретаря в красноречивых подробностях, а я лишь проклинал наших инженеров за то, что они оказались некомпетентными и не смогли установить в квартире миниатюрные камеры, чтобы мы могли наблюдать за всей этой комедией по мере ее развития!

Мы оставили П. помучиться дня два, а он ни разу даже намеком не обмолвился об исчезновении жены, хотя, должно быть, гадал, сколько времени пройдет, прежде чем Старик нанесет новый удар. И в ночь третьего дня Нового года последовал решающий удар.

П. вернулся в свою квартиру поздно, после того как мы против его воли напоили его шампанским и, как обычно, спровадили восвояси, изрядно пьяного. Когда он вернулся, я прямо представлял, как он, шатаясь, поднимается по этим четырем лестничным маршам, а затем, на последней площадке, слышит фортепианную музыку. Он врывается, и там, за пианино, сидит девушка – рослая, крупная блондинка, яростно играющая сонаты Шопена.

На пленке был слышен голос П., почти неразборчивый, он закричал: «Кто вы?»

И она, не прекращая играть, ответила: «Товарищ Поскребышев, я ваша новая жена – посланная вам в качестве новогоднего подарка товарищем Берией с праздничными поздравлениями от службы госбезопасности».

О, это было прекрасно! Мы слышали, как П. разрыдался, как ребенок, – и, как только что сообщила мне девушка, он в самом деле упал на колени и рвал на себе остатки волос! Должно быть, он окончательно спятил, потому что даже этот старый коварный аппаратчик любит свою жену.

На следующий день мы избавили его от страданий. Я вызвал его на Лубянку и лично принял у себя в кабинете. Я сказал ему, что его жена хорошо провела время, она была в одной из лучших камер, в старой части – даже с большим окном, выходящим во двор. Затем я сказал ему, что он может забрать ее домой, и он снова разрыдался, прежде чем я успел выставить его за дверь.

Записки Мэллори

Этот день начался как обычно. В восемь часов меня разбудили новости «Русской службы Би-би-си», слова были практически не слышны из-за рева и завывания советских глушилок, добивавших даже до Мюнхена.