Дневник Берии

Часть вторая

В конце концов, что такое ложь? Это просто хорошо замаскированная правда.

Лорд Байрон

Второй отрывок из дневника

Москва, декабрь 1949 года

Я чувствую себя измотанным, как рыба, выброшенная на берег из моря водки и шампанского. Празднества были поистине великолепны, несмотря на погоду и экономическую ситуацию.

Хозяин

[5]

[Сталин, которого Берия также называет Старик, а в лицо – Хозяин, часто употребляя грузинское слово «батоно».]

распорядился, чтобы празднование его семидесятилетия продолжалось до Нового года, и город охвачен истерическим ликованием: толпы в кинотеатрах и театрах бурно приветствуют каждое упоминание о нем, и поступают сообщения о детях, поющих рождественские гимны, в которых вместо Христа и Бога прославляют его имя! Воистину никто бы не удивился появлению Старика на трибуне на Красной площади в царской короне!

Однако празднование дня его рождения оказалась для меня непростым из-за этого несчастного дела Костова

[6]

[Костов Трайчо – бывший секретарь компартии Болгарии, одна из первых жертв послевоенных показательных процессов в Восточной Европе и единственный, кто в открытом суде отказался от своих признательных показаний. Он был повешен 16 декабря 1949 года, за несколько дней до семидесятилетия Сталина.]

. Хозяин пребывал в мрачном настроении с самого начала суда, и при малейшем намеке на это дело лицо у него краснеет, изборожденный морщинами лоб покрывается потом, и его даже бросает в дрожь, будто его вот-вот хватит удар. В таком гневе я не видел его со времен дела Тито, а это о многом говорит!

Тем не менее его несколько успокоила новость о том, что предателя повесили, и я смог еще больше его порадовать, сообщив, что мои мальчики в Софии по моему личному приказу соорудили петлю, в которой болгарин умирал добрых пятнадцать минут.

Однако весь этот эпизод оставил неприятный осадок, поскольку он напрямую бросает тень на госбезопасность. (Конечно, я подробно расспросил ребят, и, похоже, они неплохо поработали с К., но, должно быть, серьезно недооценили его стойкость – ведь этот упрямый болгарин не был мягкотелым буржуазным интеллектуалом, похоже, пытки в фашистских застенках во время войны закалили его, и его тело было как чугун. В любом случае его черная тень омрачила ужин в честь дня рождения Хозяина, этот зверь словно насмехался надо мной из своей свежевырытой в извести могилы.)

Банкет в Кунцеве

[7]

[То есть на даче Сталина, в то время в ближнем пригороде, позже вошедшем в черту Москвы.]

был роскошный: свинина, баранина, утки и фазаны, лучшие вина из Франции, даже фрукты из фашистских стран – дыни из Испании, апельсины и ананасы из Южной Африки, – в течение вечера Хозяин несколько раз отпускал по этому поводу шутки.

Как обычно, в комнате было невыносимо жарко, но никому из нас не разрешалось даже расстегнуть воротник, не говоря уже о том, чтобы снять пиджак – ведь в последнее время Старик стал ярым приверженцем строгой формы одежды, какие бы буйные шутовские выходки не следовали потом в ходе вечера.

Вечер он начал в задумчивом настроении и долго угощал нас обильной порцией воспоминаний, преимущественно о своих встречах с западными лидерами. И хотя большую часть всего этого мы уже слышали, ловили каждое слово, поскольку, хотя таких случаях он кажется погруженным в свои мысли, от его взгляда ничто не ускользает!

Он рассказал нам, что больше всего ему нравился канадский капиталист-миллионер Бивербрук, которого британцы сделали лордом. Этот человек владеет одной из крупнейших буржуазных газет на Западе и большой поклонник старой Британской империи, которая быстро отдает концы. Это, кажется, забавляет Хозяина. Он сказал нам, что считает Бивербрука хитрым жуликом, но в душе он не антисоветчик, и, по словам Хозяина, они вдвоем недурно повеселились. Он даже добавил, что такой человек, как Бивербрук, пригодился бы ему в Политбюро.

Черчилль слишком закоснел в своих консервативных взглядах – прирожденный ненавистник социализма, которого он мог лишь надеяться перехитрить, но никогда подружиться. Рузвельт был всего лишь слабоумным инвалидом – истинным порождением американского буржуазного класса. А де Голля Сталин терпеть не мог – занудный тупоголовый верзила, набитый напыщенными идеалами своей страны сибаритов, даже бокал вина не способный выпить, не скривившись так, будто учуял неприятный запах.

Затем, немного успокоившись, Хозяин принялся отпускать колкости в адрес собравшихся за столом – в основном раболепного Ворошилова

[8]

[Ворошилов Климент – маршал, один из старых соратников Сталина, был отстранен от должности председателя Народного комиссариата обороны после блокады Ленинграда, когда Сталин обвинил его в том, что он «специалист по отступлениям». Умер в 1970 году и похоронен рядом со Сталиным у Кремлевской стены.]

, напомнив, как тому повезло, что его разрешили чествовать на Параде Победы после позорного провала в 1941 году, и это холеное ничтожество в маршальской форме и блестящее рядами медалей побледнело, как пепел.

Но, что хуже всего, далее Старик принялся угощать нас очередной порцией своих военных речей, как всегда в таких случаях хвастаясь, что величайших успехов социализм добился именно мечом. Правда в том, что его самоуверенность все еще сильно поколеблена не только всей этой историей с Тито, но и берлинским фиаско, и он без конца ищет какой-нибудь верный способ отомстить. К сожалению, как только он выпьет литр-другой вина, решение начинает видеться ему в славном Армагеддоне. Однажды, после обязательного тоста за победу под Сталинградом, он повернулся ко мне и со своей волчьей ухмылкой сказал: «Итак, мой дорогой прокурор, когда ты повесишь последнего титовского подонка, может быть, поделишься со мной твоими новыми бомбами

[9]

[Упоминание советской атомной бомбы.]

, чтобы мы вместе могли освободить наших товарищей на Западе!» Беда в том, что такие слова не совсем в шутку, уж я Хозяина знаю слишком хорошо. Кто поручится, что сегодняшние подначки не станут завтра приказом по армии? Старик даже предложил тост за «наших великих русских предков, Петра Великого и Ивана Грозного, и за их исторические подвиги!», как будто он сам чистокровный русский.