Страница 107 из 175
В то же время молодой лейтенант, так чтобы девушка не услышала, сказал, что, как он понял, у меня перевес багажа. Конечно, в первом классе такого не бывает, да и вообще у меня был только один чемодан. Но он объяснил, что заберет чемодан и организует его отправку на следующий день одним из военных рейсов стран Варшавского договора в Венгрию, а я смогу забрать его со склада Красной армии в Сегеде на юге Венгрии, примерно в восьмидесяти километрах отсюда. Потом я просто купил билет и сел на автобус до аэропорта. Хотя теперь при мне вообще не было багажа, таможня не хотела рисковать. Обычно они не утруждают себя проверкой подобных гостей из «братских» стран, но для меня они сделали исключение. Меня обыскали с невероятным усердием! Из-за этого самолет прождал в общей сложности почти час. Но, разумеется, они ничего не нашли, а уже проходя к самолету через барьер, я видел стоящих рядом сотрудников КГБ, лица у них были такие, как будто они вот-вот лопнут от злости! А я просто улетел обратно в Будапешт и на следующий день поехал в Сегед, представился дежурному офицеру на складе, и он без лишних проблем выдал мне чемодан.
Ласло остановился у скамейки и сел. Он запыхался, и лицо его побледнело.
– Несмотря на ваших армейских товарищей, вы ведь очень сильно рисковали? – спросил я.
Он улыбнулся.
– Друг мой, я уже давно придерживаюсь старой философии: нить жизни так длинна, что, когда ее тяну, я не чувствую ее конца.
– А что случилось с бумагами?
– О, туристы едут в Вену. Как вы знаете, границу с Австрией охраняют не очень тщательно, если только это не тот человек, кого они подозревают.
– И вы все это написали? – спросил я, постукивая по нагрудному карману.
– Все, кроме фамилии маршала и писателя.
Я кивнул, мы сидели на скамейке, глядя на прогуливающихся на солнце девушек.
– Значит, вывезти бумаги вам помогла Красная армия? – наконец сказал я.
– Старые солдаты всегда помогут своим товарищам, особенно когда дело касается КГБ.
Я нерешительно достал из кармана запечатанный конверт и протянул ему. Он вскрыл его и бросил взгляд на веселое лицо Бена Франклина, смотревшего на него с пачки свеженьких стодолларовых банкнот. Очень спокойно он закрыл конверт и вернул его мне.
– Друг мой, я же вам говорил, что делаю это не ради денег. Даже если эти деньги – хорошие американские доллары.
– Доллары могут очень пригодиться, – кротко сказал я, держа конверт между коленями. – Если вы когда-нибудь окажетесь на Западе… – добавил я, а он, наверняка почувствовав мою неловкость, похлопал меня по плечу.
– Друг мой, если я когда-нибудь приеду на Запад, вы подарите мне все самое лучшее – шампанское, ростбиф и столько красивых английских девушек, сколько мне хватит, чтобы любить их до конца моей жизни.
Я хотел рассмеяться, но понял, что не могу даже улыбнуться. Его отказ от денег, хотя и не был неожиданным, привел меня в замешательство и слегка встревожил. Такой идеализм странным образом не вязался с нашими корыстными мотивами. Я снова напомнил себе, что Борис поклялся мне, что я могу доверить этому человеку свою жизнь, тем не менее мне почему-то было спокойнее иметь дело с пьяным эгоистом Фрэнком Смоллеттом.
Спустя несколько мгновений он встал.
– Друг мой, мне пора идти. Вы езжайте на машине, а я пойду пешком. Но, быть может, мы еще встретимся или здесь, или, быть может, в Англии.
Я уже напрягся, чтобы выдержать его крепкое рукопожатие, но мы обнялись.
– Удачи, – сказал я.
Он слегка помахал мне рукой и зашагал в сторону Дуная. Больше я его никогда не видел.
На следующее утро я выехал из Будапешта и к полудню добрался до Вены. Борис, как и договорено, сидел в кафе отеля «Захер» в элегантном синем костюме и новеньких ботинках из кожи аллигатора и с удовольствием уплетал огромный торт «Захер» – три слоя хрустящего теста между миндальным шоколадом и взбитыми сливками.
Он поприветствовал меня поднятой вилкой и набитым ртом.
– Ну что? Привез документ?
Он с удовольствием проглотил и указал вилкой с тортом на стул напротив.
Я вручил ему конверт с заявлением Ласло Ласло и тысячей долларов, через границу я их перевез, спрятав в номере «Таймс» двухдневной давности, купленном в «Дюна Интерконтиненталь» перед отъездом.
– Все было хорошо, – сказал я, – за исключением того, что он отказался от денег.
Борис пожал плечами.
– Он очень гордый. Таких, как он, немного – один на миллион. Как его здоровье?
– Выглядел вполне здоровым, учитывая количество выпитой им водки. Наверное, ты читал о нашей небольшой стычке на вечеринке у Фланаганов?
Борис нахмурился.
– Конечно. Об этом писали все австрийские газеты. Я восхищаюсь твоими чувствами, но с твоей стороны было безумием выставлять себя на всеобщее обозрение, особенно учитывая, что ты втянул в это Ласло Ласло.
– По крайней мере, это неопровержимо доказывает, что я был с ним в Будапеште.
– Вот именно. Это-то меня и беспокоит. Возможно, ты доказал это слишком хорошо.
Он облизал пальцы.
– Возьми торт, – вдруг сказал он. – У них тут самые лучшие в мире торты.
– Я бы предпочел кофе. Где Татана?
– Спит. Но с ней все в порядке. Она просто великолепна. А еще думаю, что нам повезло. В начале следующего месяца в Монтрё пройдет большая книжная ярмарка. Будут представлены все ведущие международные издательства, и я присмотрел себе нью-йоркскую фирму «Берн, Хирш». Они специализируются на нехудожественной литературе и за последний год выпустили пару крупных бестселлеров, так что у них все должно быть хорошо, а также их меньше испугает возможность повторения прокола Ирвинга-Хьюза.
– И кто пойдет на встречу?
Борис вонзил вилку в еще один кусок «Захера».
– Да я пойду. Лучше русский, чем англичанин. Это добавит таинственности, а американцы это оценят. Я немного замаскируюсь – может, приклею бороду – и буду действовать под псевдонимом.
– По-твоему, ты справишься с переговорами с американским издателем? – с сомнением спросил я. – Знаешь, они вполне могут оказаться крутыми парнями. А за те деньги, которые мы собираемся запросить, они пришлют целый батальон лучших юристов, умеющих выкручивать руки.
– Я с ними справлюсь, – уверенно сказал Борис, жуя. – Славянский темперамент больше подходит для подобных переговоров, нежели англосаксонский. Тут нельзя быть слишком мягким – лучше безжалостным и хитрым, как Сталин с Рузвельтом. Просто предоставь это мне. Я этих американцев понимаю.