Хроники Менталиста 4

Вихрь пытается подсечь его — Никонов перепрыгивает, и его локоть обрушивается на спину Вихрю.

Я хватаю его за руку, пытаясь провести болевой — он вырывается и бьёт меня головой в лицо.

Мы дрались отчаянно, яростно, вкладывая в каждый удар последние силы. Но Никонов был в другой весовой категории. Свежее. Сильнее. Опытнее. И с каждой секундой это становилось всё очевиднее.

Его кулак впечатался в челюсть Вихря. Тот качнулся, пошатнулся, попытался устоять на ногах. Никонов не дал — его следующий удар пришёлся точно в висок.

Вихрь рухнул как подкошенный.

Я заорал что-то нечленораздельное и бросился на Никонова, пытаясь оторвать его от упавшего друга. Но он развернулся ко мне, и его лицо выражало холодное, профессиональное удовлетворение.

— Первый готов, — произнёс он, тяжело дыша. — Остался ты, щенок.

Мы закружили друг напротив друга. Кровь текла по моему лицу, рёбра пылали огнём при каждом вдохе, руки тряслись от усталости. Но я не отступал.

— Знаешь, что самое смешное? — протянул Никонов, не спуская с меня глаз. — Я до сих пор понятия не имею, из какой семьи ты сбежал. Какой великий род потерял такого… — он оскалился, — такого бесталанного наследника.

Слова были пустыми. Жалкой попыткой задеть.

Но они сработали.

Не потому что были правдой. А потому что я вспомнил всех, кто умер, чтобы я выжил. Большого Эда. Гаррета. Всех тех людей на улицах столицы, кто пал от рук имперских агентов, пытаясь дать мне время сбежать.

И этот мудак смел называть их жертву напрасной.

Ярость взорвалась внутри меня, белая и ослепляющая.

Я бросился на него, не думая о защите, о технике, о чём-либо кроме желания стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Моя рука выбросилась вперёд — правый кросс, вложенный от бедра, со всей силой, что осталась в измождённом теле.

Никонов попытался блокировать, но я был быстрее. Быстрее, чем должен был быть. Быстрее, чем он ожидал.

Мой кулак прошёл сквозь его защиту и впечатался в нос.

Хруст.

Я почувствовал, как ломается хрящ под моими костяшками, как тёплая кровь брызгает на мою руку. Никонов взвыл, его голова откинулась назад, руки метнулись к лицу.

Я не остановился.

Левый хук в рёбра — всем весом, с разворота.

Правый апперкот в челюсть — снизу вверх, вкладывая всё, что осталось.

Никонов пошатнулся, его защита развалилась. Кровь лилась из разбитого носа, заливая рот, подбородок, дорогую белую рубашку.

И в его глазах я увидел нечто новое.

Страх.

Всего на долю секунды, но я увидел.

И в эту долю секунды всё изменилось.

Рука Никонова метнулась к поясу. Я не сразу понял, что он делает — просто увидел резкое движение, блеск металла в тусклом свете кабинета.

Нож.

Он хранил нож за поясом, спрятанный под рубашкой. Запасной вариант на случай, если всё пойдёт не так.

И теперь этот нож был в его руке, и Никонов кинулся на меня с рёвом раненого зверя, целясь лезвием прямо в сердце.

Время замедлилось.

Я видел каждую деталь. Искажённое яростью лицо Никонова. Блеск лезвия, отражающего свет люстры. Траекторию удара — прямо, вперёд, в левую часть груди.

Дверь в кабинет открылась.

Я увидел это периферийным зрением — вспышка движения, женская фигура на пороге.

Но не было времени отвлекаться.

Инстинкт взял верх над сознанием. Моё тело дёрнулось вправо, уходя с траектории удара. Лезвие просвистело так близко от груди, что разрезало ткань футболки, но не коснулось кожи.

А моя рука метнулась вперёд и перехватила запястье Никонова.

Одно резкое движение — поворот кисти, использование его же импульса против него. Техника, которой меня учил Григорий на бесконечных тренировках. Простая, эффективная, смертельная.

Я развернул его руку, направляя лезвие обратно.

И вонзил.

Нож вошёл в грудь Никонова со звуком, который я никогда не забуду. Не хруст, не щелчок — нечто среднее между глухим ударом и влажным шлепком. Сопротивление ткани, мышц, а потом что-то более мягкое.

Сердце.

Глаза Никонова расширились. Его рот открылся, но не было звука — только хриплый выдох, больше похожий на шипение лопнувшей покрышки. Нож торчал из его груди, рукоять всё ещё была в его ослабевшей руке, а моя ладонь лежала поверх неё.

Мы замерли в этой позиции — почти в объятиях, слишком близко, лицом к лицу. Я видел каждую деталь его умирающего лица. Шок. Боль. Непонимание. И что-то ещё — нечто вроде разочарования.

— Ты… — прохрипел он, и кровь выступила на губах. — Ты же… щенок…

Его ноги подкосились.

Я поймал его, не дав упасть сразу, и медленно опустил на пол. Нож всё ещё торчал из груди, кровь пульсировала вокруг раны, окрашивая белую рубашку в алый.

Никонов смотрел на меня, его дыхание становилось всё более поверхностным, прерывистым. Он пытался что-то сказать, губы шевелились, но звук не выходил.

Я держал его, не зная, что делать. Не зная, что чувствовать.

Это был человек, который превратил мою жизнь в ад. Который использовал меня как вещь. Который только что пытался убить меня.

Но сейчас, глядя в его угасающие глаза, я чувствовал только пустоту.

Дыхание Никонова прервалось.

Его тело обмякло в моих руках.

Он был мёртв.

— Нет…

Голос. Женский. Полный ужаса и отрицания.

Я поднял голову.

У двери стояла Алиса.

Она смотрела на меня, и по её идеально накрашенному лицу текли слёзы, размывая тушь. В её руке был пистолет — маленький, элегантный, женский. И этот пистолет медленно поднимался, целясь прямо мне в лицо.

— Ты… — её голос дрожал. — Ты убил его. Ты убил моего отца.

Время остановилось. А затем прозвучал выстрел.