Страница 16 из 71
Я посмотрел на него — на этого десятилетнего пацана с щербатой улыбкой и слишком мудрыми глазами. На мальчишку, который уже знал, что такое предательство, голод, страх. Который видел смерть ближе, чем многие взрослые. И который сейчас стоял передо мной, ожидая ответа, который определит, во что ему верить дальше.
Я не мог соврать ему. Не после всего. Не после того, как он доверился мне настолько, чтобы привести сюда всю свою банду.
— Не знаю, — выдохнул я, и слова далась тяжело. — Но я постараюсь.
Мышонок прикусил губу. Я видел, как он борется с собой — часть его хотела услышать уверенное «да», а другая часть, более мудрая, ценила честность выше сладкой лжи.
Наконец, он кивнул. Резко, по-мужски.
— Тогда мы будем ждать, — произнёс он с такой решимостью, будто давал клятву. — Сколько понадобится.
Я коснулся внутреннего кармана куртки, нащупал там конверт. Белый, запечатанный, с именем Кристи, написанным моей рукой. Бумага была тёплой от тепла моего тела. Последнее письмо. Последние слова, которые она прочтёт, если я не вернусь.
Достал его медленно, будто каждое движение требовало усилий.
— У меня есть к тебе просьба, — сказал я, протягивая конверт Мышонку.
Он взял его обеими руками, осторожно, будто это было что-то хрупкое и бесценное. Повернул, изучая. Пальцем провёл по имени на конверте.
— Если… если я не вернусь, — продолжил я, и голос предательски сел, — отдай это Шакалу. Он знает, как найти мою подругу. Скажешь ему, что это от меня. Он поймёт.
Мышонок поднял на меня глаза. В них плескалась целая буря эмоций — протест, страх, отчаяние. Но он сдержался. Вместо детской истерики или отказа, он просто кивнул и бережно спрятал конверт во внутренний карман своей куртки.
— Сделаю, — пообещал он, и его голос дрогнул только на последнем слоге. — Но надеюсь, что не придётся.
— Я тоже надеюсь.
Я отступил на шаг, чувствуя необходимость создать дистанцию. Если я останусь здесь дольше, если буду продолжать смотреть в эти полные надежды лица, я не смогу уйти. Или сломаюсь прямо здесь, на заснеженной улице, и тогда всё пойдёт к чертям.
Окинул взглядом всю группу. Десять пар глаз. Десять детских душ, которые почему-то решили верить в меня.
Как же тяжело быть чьей-то надеждой…
— Спасибо, — выдавил я, и слова вырвались хрипло, словно через сжатое горло. — За то, что пришли. За поддержку. За…
Я не нашёл слов, чтобы закончить фразу. Как объяснить, что значат для меня эти кривые браслеты, затёртые монетки и речные камешки? Что в мире, где всё покупается и продаётся, эти подарки ценнее всех денег Никонова?
— … за всё, — закончил я просто.
Рыжий мальчуган первым нарушил тягостное молчание:
— Мы будем болеть за тебя! — выкрикнул он, и его голос прорезал утреннюю тишину. — Всей душой!
— Порви этого Вихря! — подхватил парень со шрамом, и в его словах слышался не детский азарт, а настоящая, взрослая злость на несправедливость мира.
— Покажи им, из чего сделаны уличные! — поддержала девочка с косичками, сжимая кулачки.
Остальные подхватили, и их голоса слились в какофонию поддержки — кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши. Улица наполнилась шумом, и на секунду показалось, что это не холодное зимнее утро умирающего портового города, а что-то живое, тёплое, полное надежды.
В их голосах звучала такая искренняя вера, что на мгновение — всего на мгновение — я почти поверил сам. Почти ощутил себя тем героем, которого они видели во мне.
Почти.
Но потом реальность вернулась. Холод. Усталость. Груз письма, которое Мышонок нёс в своём кармане. Знание того, что через уже вечером я буду стоять на ринге против человека, который тренировался три месяца, чтобы убить меня.
— Мне пора, — сказал я, когда шум немного поутих.
Слова упали тяжело, разом обрывая веселье. Дети замолчали, их лица снова стали серьёзными.
Мышонок шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия. Не по-детски — по-взрослому, как равный равному.
Я пожал её. Маленькая, холодная от мороза, с мозолями на ладони от воровской работы. Но хватка была крепкой. Твёрдой.
— Удачи, Сокол, — прошептал он, и в его глазах плясали огоньки. — Надери им всем задницы.
Я усмехнулся, несмотря на всё. На страх, на усталость, на осознание того, что могу не вернуться. Этот пацан умел разрядить обстановку.
— Постараюсь.
Отпустил его руку и развернулся. Сделал первый шаг прочь. Второй. Третий.
Не оглядывался. Не мог. Знал, что если обернусь, если увижу их лица в последний раз, то сломаюсь. Увижу надежду, которая светилась в их глазах. Увижу веру, что я — их билет в лучшую жизнь.
И если я не оправдаю эту веру… если не вернусь…
Нет. Не думай об этом. Просто иди.
Но даже не оборачиваясь, я чувствовал их взгляды на своей спине. Десять пар глаз, следящих за каждым моим шагом. Провожающих меня в бой, который может стать последним.
Браслет из красных и синих нитей болтался на запястье, стукаясь о кожу с каждым шагом. Лёгкий, почти невесомый. И одновременно — самый тяжёлый груз, что я когда-либо нёс.
Снег продолжал падать, укрывая улицы белым покрывалом. Город просыпался — открывались лавки, по мостовым начали ходить первые прохожие, из труб повалил дым. Обычный день в Ржавом Порту.
Только для меня он мог стать последним.