Страница 52 из 72
Глава 15 Три месяца
Три месяца спустя…
Первый снег выпал неожиданно — ещё вчера улицы Ржавого Порта были серыми и голыми, а сегодня город преобразился, скрыв свои уродливые шрамы под девственно-белым покрывалом. Я стоял у панорамного окна своей квартиры на десятом этаже, наблюдая, как снежинки кружатся в жёлтом свете уличных фонарей. Отсюда, с высоты, город казался почти красивым — белые крыши, дымящие трубы, огни кораблей в гавани. Почти как на рождественской открытке.
Только вот в Ржавом Порту не бывает рождественских открыток.
За моей спиной мягко тикали антикварные швейцарские часы — массивные, в корпусе из красного дерева, с позолоченным маятником. Их мерный ход отсчитывал секунды моей новой жизни. Три месяца. Всего три месяца понадобилось, чтобы уличный оборванец превратился в… кого? Аристократа? Бизнесмена? Наёмного убийцу в дорогом костюме?
Я отвернулся от окна и окинул взглядом свою гостиную. Тяжёлые бархатные шторы цвета бургундского вина, мебель из красного дерева, антикварный письменный стол, хрустальный графин с виски на серебряном подносе. В углу — проигрыватель виниловых пластинок, негромко наигрывающий джаз. Рядом стойка с коллекцией пластинок, которые я даже не успел прослушать.
Михаил, мой личный слуга — пожилой, подтянутый мужчина с военной выправкой и мёртвыми глазами — бесшумно возник в дверях.
— Господин, — произнёс он с едва заметным поклоном, — звонила мисс Никонова. Просила напомнить о вечере. Она также сказала, что подобрала для вас костюм, он будет доставлен к шести.
Я кивнул, не оборачиваясь. В отражении оконного стекла я увидел, как Михаил застыл в ожидании дальнейших указаний. Его присутствие всегда создавало странное ощущение — словно за тобой постоянно наблюдают. Хотя, конечно, так и было. Я не сомневался, что каждое моё слово, каждый шаг аккуратно записывается в невидимый блокнот и докладывается Никонову.
— Что-нибудь ещё, господин? — спросил Михаил после паузы.
— Кристи выходила из комнаты?
— Нет, господин, — ответил он тоном врача, сообщающего о безнадёжном пациенте. — Завтрак остался нетронутым. Обед она тоже не тронула. Я оставил ужин у двери, как обычно.
Я снова кивнул и жестом отпустил его. Когда двери бесшумно закрылись, я подошёл к бару, налил себе виски и сделал глоток, чувствуя, как жидкий огонь скатывается по горлу, согревая внутренности. Если бы кто-то сказал мне три месяца назад, что я буду жить в такой квартире, пить такой виски, носить такие костюмы — я бы рассмеялся ему в лицо. Или врезал бы за издёвку.
А теперь… всё это было моим. И одновременно — чужим. Как взятым напрокат. Как лейкопластырь на гноящейся ране.
Я остановился перед дверью в дальнем конце коридора. За этой дверью была она — Кристи. Единственный человек, который когда-либо верил в меня. Единственный человек, с которым я по-настоящему ощущал себя живым. И теперь она заперлась там, словно в крепости, защищаясь от меня — того, кто поклялся её защищать.
Я поднял руку, собираясь постучать, но замер. О чём нам говорить? Что сказать? Каждый день повторялось одно и то же — я стучал, она молчала или бросала сквозь дверь короткие, колючие фразы. Если я пытался открыть дверь, она включала радио на полную громкость, заглушая любые мои слова.
Но сегодня что-то было иначе. Может, это был снег за окном. Или джаз, играющий в гостиной. Или третий стакан виски в моей руке. Я постучал.
Тишина.
— Кристи, — позвал я. — Слушай… Никонов устраивает вечер. Не хочешь пойти? Там будет вся элита города. Музыка, шампанское, всё такое.
Молчание за дверью длилось так долго, что я уже подумал, она спит. Но потом донёсся её голос — такой тихий, что я едва разобрал слова:
— Чтобы играть роль твоей ручной зверюшки? Спасибо, обойдусь.
Меня словно пнули под дых. Каждый раз, когда я слышал её голос, меня накрывало волной противоречивых эмоций — радостью, что она всё-таки разговаривает со мной, и болью от того, сколько горечи было в этих словах.
— Я делаю это ради нас, — сказал я, прислонившись лбом к прохладному дереву двери. — Ради нашей безопасности.
— Ты запер меня в золотой клетке, пока сам бегаешь по поручениям местного криминального босса, — её голос стал чуть громче, в нём прорезались знакомые стальные нотки. — Называй это как хочешь, Макс. Но не лги хотя бы себе.
Я уже открыл рот, чтобы ответить, когда в дальнем конце коридора раздалась характерная трель телефона. Резкий, требовательный звук врезался в тишину, разрушая даже ту хрупкую связь, что возникла между нами через закрытую дверь.
— Мне нужно ответить, — сказал я, хотя знал, что она не спрашивала.
Ответом была тишина.
Я вернулся в гостиную, где на лакированном столике стоял массивный телефонный аппарат кремового цвета.
— Слушаю, — произнёс я, подняв трубку.
— Сокол, — промурлыкал женский голос, от которого в животе что-то неприятно сжалось. — Надеюсь, не разбудила?
Алиса. Кто же ещё. Она произносила «Сокол» с каким-то особым придыханием, словно смакуя каждый слог. В её устах даже моё прозвище звучало фальшиво. Словно дешёвая подделка под аристократический акцент.
— Нет, я не спал, — ответил я, глядя в окно, где продолжал кружить снег. — Что-то случилось?
— О, непременно, — её смех был лёгким, звонким, отточенным годами практики. — Ты ведь не забыл про вечер? Отец будет представлять тебя главе судоходной компании. Это важно, милый. Для нас обоих.
Это «милый» повисло в воздухе, требуя реакции. Я промолчал, не поощряя, но и не обрывая. За последние месяцы я научился балансировать на этой тонкой грани — не поддаваться на заигрывания дочери Никонова, но и не отталкивать её резко. Алиса была частью сделки, которую я заключил. Негласной, но обязательной частью.
— Я помню, — сказал я. — Михаил сказал, ты прислала костюм?
— Да, это новый портной, из столицы, — в её голосе появились собственнические нотки. — Я выбрала тёмно-синий. Он подчеркнёт твои глаза. И ещё, — она сделала паузу, наверняка поправляя причёску или любуясь собой в зеркале, — я заказала тебе запонки. Серебряные, с ониксом. Они будут восхитительно сочетаться с моим колье.
Я посмотрел на часы. Почти пять. Скоро принесут костюм, затем придётся ехать на этот чёртов ужин. Ещё один вечер в компании напыщенных богачей, которые смотрят на меня как на диковинную зверюшку — экзотического питомца Никонова, способного разбить человеку лицо одним ударом или заставить его плясать голым, если хозяин прикажет.