Страница 46 из 72
Я медленно ослабил ментальный захват, позволяя ему снова обрести контроль над своим телом. Старик обмяк в кресле, его плечи поникли, словно из них вынули стержень. Ручка лежала на столе между нами — обычная шариковая ручка, которая только что едва не стала орудием самоубийства.
— Зачем? — слова застревали в горле. — Зачем вы это сделали?
Волков поднял на меня взгляд, в котором застыла такая глубокая, всепоглощающая усталость, что мне стало не по себе. Он медленно выпрямился, и я увидел, как изменилось его лицо — маска спокойствия треснула, обнажив настоящего человека под ней.
— Потому что смерть — это последнее, что я мог выбрать сам, — его голос дрогнул. — А теперь ты отнял у меня даже это.
В его глазах блеснули слезы — первая настоящая слабость, которую он позволил себе показать. Одна слеза скатилась по щеке, оставляя дорожку на грязной коже. Он не стал ее вытирать.
— Дай мне закончить то, что я начал, — попросил он с неожиданной мягкостью. В его тоне не было мольбы, только тихая, убедительная просьба. — Пожалуйста. Никто не узнает. Скажешь, что не успел среагировать. Что старик оказался проворнее, чем казалось.
Я молча покачал головой, не доверяя собственному голосу.
— Мальчик, — он подался вперед, сломанные пальцы дрогнули, но Волков, похоже, не замечал боли. — Это будет милосердием. Не для меня — для тех двух тысяч человек, которые потеряют всё, если я подпишу эти бумаги.
Он глубоко вздохнул, и я услышал, как что-то хрустнуло у него внутри — сломанное ребро, возможно.
— Ты же вырос в нищете, я вижу это по твоим глазам, — продолжил он. — Ты знаешь, что происходит, когда целые семьи остаются без работы в таком городе, как этот. Знаешь, что делает голод с людьми.
Старик был прав. Эту картину я знал слишком хорошо — она преследовала меня с детства, когда сам прятался по углам в поисках пищи. Истощенные дети с раздутыми от голода животами, бродящие по улицам как призраки. Взрослые, потерявшие человеческий облик, дерущиеся насмерть за черствую корку хлеба или гнилые объедки с помоек. Семьи, распадающиеся на глазах, когда отчаяние превращает родителей в животных, готовых на всё ради выживания.
— Должен быть другой выход, — слова прозвучали жалко, беспомощно.
— Для таких, как Никонов, других выходов не существует, — покачал головой Волков. — Либо ты подчиняешься, либо тебя уничтожают. — Его голос затвердел. — Я выбрал второе. Дай мне довести мой выбор до конца.
Старик протянул руку, и на мгновение я подумал, что он снова попытается схватить ручку. Но его ладонь просто зависла в воздухе между нами — немой, отчаянный жест мольбы.
Я смотрел на него — избитого, измученного, но несломленного — и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. В этом старике было то, что, возможно, когда-то было и во мне. Стержень. Принципы. Готовность идти до конца.
Мой взгляд упал на ручку, и я почувствовал, как время застыло. Никонов ждал результата. Кристи ждала моего возвращения, не подозревая, что я делаю. А этот старик ждал смерти как избавления.
Медленно, словно во сне, я взял ручку и положил ее перед Волковым.
Его глаза расширились, отражая целую бурю эмоций — глубокое понимание, граничащее с изумлением, недоверие, медленно уступающее место осознанию, и странная, почти болезненная благодарность.
— Спасибо, — прошептал он, и в этом слове было больше искренности, чем во всем, что я слышал за последние годы.
Его рука медленно потянулась к ручке, дрожащие пальцы застыли в миллиметре от пластика. Я затаил дыхание. Секунда растянулась в вечность. Старик поднял на меня последний взгляд — в нем читалась странная смесь благодарности и прощания.
И вдруг…